Последняя спичка - Мари Варей

Пятница, 17 часов

— Напоминаю вам, мадам Буажоли: все, что вы здесь скажете, строго конфиденциально.

— …

— Вы так и не ответили на мой вопрос.

— На какой?

— Ваш партнер уже поднимал на вас руку или он ударил вас впервые?

— Это… да… это правда, порой случается, что он… поддается гневу.

— Что это значит?

— Иногда он теряет контроль… и срывается. Может ударить… Но это не то, о чем вы думаете, честно… Я… Мы… У нас это другое. Знаете, мы любим друг друга до безумия.

1990 год

Люди обычно думают о чем-нибудь одном. Глупо, конечно, но допустим, что это так. Я же из-за своего кью думаю обо всем сразу, поэтому у меня в голове разрастается дерево. Дерево моих мыслей. Новые ветки тянутся во все стороны, иногда одновременно. У меня столько идей, что я уже ничего не понимаю. Иногда мои мысли слишком быстро уносятся в очень темные закоулки, и я не могу их сдержать. Вместо того, чтобы размышлять о чем-то прекрасном, о каких-нибудь хороших вещах, я думаю о всяких гадостях: о войне, болезнях, маринованном луке, о смерти. И тогда я впадаю в печаль так же быстро, как падает камень на дно колодца.

Ненавижу, когда такое происходит. Никто не может меня успокоить. Ни зайчик Альбер, ни Габриэль, ни мама, ни папа, потому что эти несчастья существуют только в моей голове, на самом деле их нет. Но мне все равно от них плохо.

Доктор Ассан говорит, что я научусь с этим справляться, мы вместе приведем в порядок мой мозг, и все будет хорошо. Мне так нравится, когда она говорит: все будет хорошо. А вот когда мама говорит: все будет хорошо, я не верю, что это правда. Для доктора Ассан правда очень важна, вот почему я ей верю.

Доктор Ассан спросила, не столкнул ли меня с крыши Габриэль. Я ей ответила, что нет, Габриэль сделал мне крылья из туалетной бумаги, проволоки и скотча, чтобы я летала, как птица, а не чтобы ломала себе руки. Я разозлилась, когда она спросила меня про Габриэля. Не знаю почему. Дома я улеглась у лестницы под солнечными лучами, которые проходили через витражное окно, и написала в своей тетрадке, что доктор меня разозлила, хотя она этого и не прочитает. Потом мне полегчало. Это благодаря витражу. В нем есть все, что я люблю: деревья, небо и птицы. Мне хотелось бы жить на небе и смотреть на людей с высоты, и, когда что-то не заладится, я бы улетала.

На небе было бы куда лучше, чем в бойлерной. Когда Габриэль закрывает меня там, он держит ситуацию под контролем. Держать ситуацию под контролем означает, что надо идти в бойлерную прямо сейчас и без возражений. Иначе он разозлится, а я не хочу, чтобы Габриэль злился на меня, как папа — на маму. Мне грустно от этой мысли. Так же грустно, как было, когда он раздавил улитку и я заплакала. Но он это сделал случайно, и мы похоронили ее под яблоней.

Иногда мне хочется рассказать о бойлерной доктору Ассан. Но нельзя. Это наш с Габриэлем маленький секрет. Я прячусь в бойлерной, потому что в ней меня никто не сможет найти. Мне совсем не нравится там сидеть, она такая маленькая, что сто́я не помещаешься, а еще в ней неприятно пахнет и мне там тоскливо. Перед тем как закрыть меня в бойлерной, Габриэль дает мне оплеуху, и я не имею права выходить, пока он не придет за мной и снова не даст оплеуху. Это такая игра. Если я кому-нибудь расскажу о ней, даже маме или папе, то секрет больше не будет секретом, и тогда явится чудище, разорвет меня длинными когтями и съест. Думаю, Габриэль это чудище видел, ведь он уже большой, ему одиннадцать лет. Он говорит: это наш маленький секрет. Вот я никому и не рассказываю, даже папе и маме.

Это нормально. У всех есть свои маленькие секреты. Например, я не должна рассказывать доктору Ассан о тех случаях, когда папа бывает злой. Это очень важно. Когда в школе захотели, чтобы я пошла к доктору Ассан, потому что спрыгнула с крыши, папа очень ласково со мной поговорил.

Он сказал, что мадам Дюжарден (это моя учительница, но папа не называет ее мадам Дюжарден, он говорит эта толстая дура Дюжарден) заставляет меня ходить к шарлатанке-психологу, чтобы потом к нам домой заявились кое-какие люди и увезли меня подальше от семьи. Хочу ли я жить в другой семье? Никогда больше не видеться с мамой и папой? Нет. Не хочу. Я очень сильно люблю и маму, и Габриэля, и папу, особенно когда он обнимает меня, потому что я его милая-дорогая-Аби, и когда он покупает мне наклейки со «Спасателями в Австралии»[3].

Я должна всегда помнить, что даже если учительница или доктор Ассан добрые, они мне не настоящие подруги. Они притворяются. Вот почему я однажды обозвала мадам Дюжарден дурой.

Директриса сказала, что такое поведение неприемлемо, что я ребенок — просто воз смутительный, и должна кому-нибудь показаться. Неважно кому именно. Например, я должна показаться доктору Ассан. Конечно, я постоянно показываюсь на глаза многим людям, но показаться шарлатанке-психологу — дело другое.

В действительности, когда я смотрю на шарлатанку-психолога, пока она мне что-то говорит, смотрю на ее брови, похожие на миленьких серых гусениц, на ее добрую улыбку, у меня внутри начинает светить солнце. И я думаю, что все будет хорошо, ведь жизнь прекрасна. Так тетя Полина всегда говорит: жизнь прекрасна. Но мне кажется, все зависит от того, чья именно это жизнь.

С тех пор каждый раз, когда я возвращаюсь от шарлатанки-психолога, папа спрашивает, о чем мы говорили. Потому что нельзя рассказывать о наших семейных историях, ведь никого не касается то, что происходит у нас дома. Пусть люди не суют нос не в свое дело, и все овцы будут целы.

Мне бы, кстати, хотелось, чтобы у нас были овечки. Я бы выбрала одну себе в подружки, назвала бы ее Роберта. Для девочки это имя так себе, а овечке очень даже подойдет.

Папе я отвечаю, что у психолога я рисовала, рассказывала, как по воскресеньям катаюсь на велосипеде, как мы ели блины и как я очень сильно люблю моих папу, маму и старшего брата. О тетрадке, в которой пишу, я папе