Пламя Венеции - Джованни Монтанаро

– Тебя к телефону, – сказала Ирма.

– Лючия?

– Мужчина. Звонит с Мурано.

Тициано решил, что это отец Лючии – узнал про поцелуй и уже планирует свадьбу; его бросило в пот. Но на другом конце провода оказался совсем другой человек:

– Это Фаусто Пеллегрин, как поживаешь?

– Добрый вечер… Хорошо, спасибо.

Они познакомились некоторое время назад, когда Тициано мыкался в поисках работы мастером, до Fornace dell’Est. Фаусто тогда его не взял. Так зачем он звонит теперь?

– Как дела у Елены?

– Мы скоро открываемся.

– На Мурано поговаривают иначе…

– Скоро откроемся.

– У меня к тебе предложение.

Тициано молчал.

– Ты там в обморок упал? Обдумываешь? Или обиделся, что я тебя не взял в прошлом году? Все в жизни приходит в свое время… После магазина на Мурано мы открыли точку на Сан-Марко и сейчас готовим выставочное пространство в Милане и еще одно в Париже. У нас идет проект с Ле Корбюзье…

– Рад за вас.

– Мне нужен мастер: у нас крупный заказ – парижский отель просит около сорока люстр…

Тициано слушал; это был тот самый заказ, которого ждала Елена, который они обсуждали вместе, – и который, выходит, они уступили давним соперникам.

– Такой шанс выпадает лишь раз в жизни, – искушал Пеллегрин.

– А зарплата?

– Для начала: мы тебе будем платить каждый месяц! Уже неплохо, нет? Мне ужасно жаль Елену; Джусто пришел бы в отчаяние, если бы увидел, до чего дошла его мастерская…

– Скажите про зарплату…

– Не знаю, сколько ты получаешь сейчас, но предлагаю вдвое больше – какой бы ни была сумма.

Предложение было серьезным. С этими деньгами Итало мог бросить Маргеру, а Тициано – осуществить мечту: уехать из родительского дома, снять мансарду на Мурано, чтобы не вставать на рассвете и чтобы было куда приглашать Лючию.

– Мне нужен молодой мастер, владеющий техникой, – продолжал Пеллегрин, – который сможет выдувать наши «Классические стекла», но при этом предложит и новые идеи, новые линии…

– Увидимся завтра, – выпалил Тициано.

На том и порешили.

В ту минуту он был уверен в себе, но за ужином его одолели сомнения.

– Что тебе сказали? – спросила мать. – На тебе лица нет, будто увидел воскресшего Муссолини.

– Другой мастерской нужен мастер.

– Тебе предложили работу?

– Да. Пеллегрины. Конкуренты Елены.

– По-моему, надо соглашаться, – вмешался Итало.

– А по-моему, нет, – отрезала Ирма.

Они заспорили. Итало твердил, что работа есть работа, что парень всегда мечтал о более престижной мастерской и заслужил этот шанс. Ирма возражала: он должен положиться на эту женщину, в которую никто больше не верит.

Ночью Тициано почти не спал и наутро вышел из дома рано, твердо решив наняться к Пеллегрину, но у Фондамента-Нуове, завидев вдалеке вапоретто, повернул обратно. Ему нужен был совет. Он позвонил Лючии, но о предложении не сказал – только спросил, нет ли новостей о мастерской. Она только что говорила с Еленой; открытие все еще под вопросом. Тогда он признался, что видел Елену:

– Я встретил ее несколько дней назад, она шла в банк.

– Почему не сказал?

– Думал, ты знаешь.

– Ей нужен кредит, и она предложила им заложить свой дом.

Тициано должен был принять решение. Что-то уже связывало его с Еленой – он открыл в ней смелую, талантливую женщину, совсем не похожую на ту, которую рисовали газеты и муранские пересуды. Однако он чувствовал, что они принадлежат разным мирам: он – простому люду, она – изысканной Венеции. Какая судьба могла ждать их вместе? Нужно было думать о себе: зарплата, обещанная Пеллегринами, полностью изменила бы его жизнь, да и он работал бы в фирме покрупнее, посолиднее.

Домашний телефон звонил каждый вечер. Тициано велел маме отвечать, что его нет, но Ирма устала врать: «Ведешь себя как ребенок».

Потом он снова собрался с духом и решил принять предложение. Когда раздался звонок, вскочил и бросился к телефону – хотел извиниться, заверить, что завтра придет, что больше никаких выходок.

Но на другом конце провода послышался женский голос: «Привет, Дзен, приходи завтра, мне нужно с тобой поговорить».

Цех казался заброшенным. Холодный, темный – горели только неоновые лампы в коридорах. Елена стояла перед потухшими горнами, среди разбросанных в беспорядке инструментов. Они поздоровались, сказала: «Пойдем ко мне в кабинет»; на ней был черный комбинезон, и по дороге она на ходу собрала волосы в хвост. Волосы отросли, кое-где проглядывала седина. В кабинете стол был совершенно пуст. «Не удивляйся: раз в год я навожу порядок». Она взяла блокнот и пенал с карандашами.

– Я вас слушаю.

– Начнем с правил, Дзен. Мы никуда не сдвинемся, пока ты не перейдешь со мной на «ты».

– Но в цеху это никому не позволено.

– Кроме мастера-стеклодува.

– Хорошо, синьора.

– Я – Елена, и я не настолько старше тебя.

– Хорошо, Елена.

– Ты знаешь, что цех на грани закрытия… Так и случится, если мы что-нибудь не сделаем. Поэтому мы с тобой останемся здесь, пока не придумаем что-то, что сможет стать визитной карточкой нашей фирмы; ну, или пока не умрем – тогда через пару веков визитной карточкой мастерской станут наши скелеты.

Тициано не смог сдержать улыбку.

– Что скажешь об этом? – спросила она, показав ему рисунок, сделанный неизвестно когда. Она рисовала толстыми карандашами, широким штрихом, и линии выходили мягкие. Тициано долго вглядывался, пытался понять, но так и не понял:

– Что это такое?

– Сервиз. Тарелки, и все разные.

– Неплохо.

– Врать ты не умеешь.

– По-моему, идея банальная. И потом, это подражание «Неправильным стеклам».

Елена что-то пробормотала, но не обиделась, и Тициано набрался смелости:

– Теперь мои правила. Если ты меня спрашиваешь – я должен говорить то, что думаю.

Она помолчала, потом признала:

– Ты прав, они ужасны. Будешь сигарету?

Они закурили. Елена взяла пепельницу из желтого стекла и поставила между ними; она еще не знала, что та останется там, между ними, на всю жизнь.

– А если делать огромных животных? Красных, синих? – предложила она.

– Не люблю я животных.

– Я тоже. Но рынок требует животных.

– Мы сами должны решать, чего хочет рынок, – сказал Тициано; эта женщина все меньше внушала ему робость, и он снова чувствовал себя уверенно.

– Люди из стекла?

– Мамма миа…

– Люди с бакенбардами?

– Я их сбрил.

Они разговаривали, фантазировали, она рисовала на огромных листах; появлялись горы и кусты, корабли, лестницы, монеты, весла, кубки, юбки, короны, скалы, реки. Кривые и ломаные линии, овалы и треугольники. Они придумывали кувшины, флаконы, графины, светильники. «Надо воспроизвести лагуну, море». – «А может, Альпы?» Смеялись.