Пламя Венеции - Джованни Монтанаро

– Я стеклодув. Слышал, вы ищете мастера.

– Да, – ответила она, не переставая жевать. Одернула клетчатую юбку и направилась в сторону печей. – Подождите здесь, – вернулась через минуту, кивнула: – Идемте, – и пошла впереди по коридору, который вдруг раздался вширь: раздевалка и кабинеты справа, туалеты и склад слева.

– Как вас зовут?

– Лючия. А вас?

– Тициано.

– Вы очень молодо выглядите.

– Вы тоже.

Они дошли до печей – туда, где стены разом сделались серыми, где громоздились окна из стеклоблоков и все стояло на своих местах: стопка запечатанных коробок, чистые инструменты на столе.

Здесь их встретила Елена.

Тогда ей было под тридцать, старше Тициано на десять лет. На ней было лазурного цвета платье, с мочек ушей свисали две белые серьги, длинные, как цикады. На запястье – большие мужские часы. Темные короткие волосы, волнистые, растрепанные, алые губы без всякой помады. В ней было что-то восточное: статная как славянка, величественная как гречанка.

– Меня зовут Тициано Дзен, – выдавил парень.

– Иди сюда, Дзен.

Высокий, с густой челкой – он даже не заметил, что застегнул рубашку криво.

– Ты работал у Баровьера.

– Мы повздорили, – сказал он, удивленный, что о нем знают.

– Что умеешь?

– Владею всеми основными техниками.

– Джирасоле?[5]

– И кристалло[6]. Выдувал несколько раз.

– Формовка?

– Предпочитаю выдувание.

– Инкальмо?

– Это моя специальность. – На самом деле Тициано пробовал инкальмо всего пару раз.

– Сможешь работать один, без подмастерьев?

– Разумеется.

– Тогда покажи. Хочу посмотреть технику, – сказала Елена и снова села, скрестив ноги в фиолетовых эспадрильях.

Тициано взял стеклодувную трубку и подошел к печи. Он был напряжен, но движения пошли сами – точные, автоматические. Масса слушалась, покорнее, чем та, которую он выдувал у Баровьера. Он расслабился, почувствовал себя в своей стихии: первая часть была готова. Оставалось разрезать наискосок, раскрыть, сделать горлышко – чтобы соединить со второй частью. Он огладил край: готово, идеально.

– Полработы сделано, – подстегнула Елена.

В этом и есть сложность инкальмо. Нужно соединить два стекла одинакового размера, на миллиметр ошибешься – и все пропало. Тициано принялся выдувать вторую часть, стараясь сделать деталь точно, но отвлекся: ни одна женщина прежде не видела, как он работает, он разволновался – а может, дело было не в этом, а в Елене, так чувственно закидывавшей ногу на ногу и курившей, – и вскоре он понял, что масса ускользает, и чем сильнее он дул, тем вернее терял ее. Попробовал ускориться, подвести вторую часть к первой, уже готовой. Нет – не совпали, что-то пошло не так, один кусок сплавился с другим, вышло месиво. Тициано швырнул всё в ближайшую печь – хотел уничтожить, начать заново.

– Достаточно.

– Простите, я не знаю… Такого со мной никогда не случалось…

– Мне пора забирать Улиссе. Увидимся завтра утром в восемь.

В ту пору, на исходе шестидесятых, остров жил в сумасшедшем ритме. Сотни муранцев сновали в любой час вдоль берегов – лица загорелые от солнца, раскрасневшиеся от огня. Калле были запружены тележками, каналы бороздили баржи, груженные коробками с пузырчатой пленкой, остерии в каждый перерыв ломились от рабочих. Открывались стекольные мастерские и лавки, друг другу навстречу шли испанские художники и финские дизайнеры, сотни девушек нанизывали бусины и паковали товар, десятки совсем юных мальчишек учились выдувать. Часто не успевали закончить один заказ, как приходили два новых. Fornace dell’Est была пустыней посреди этих полных жизни джунглей: заказы поступали с перебоями, да и те – на безделушки: стаканы, побрякушки, зеркала. «Когда был Джусто, все было по-другому», «Вкус к хорошим вещам пропал», «Елена ни хрена не смыслит в стекле».

Тициано пропускал это мимо ушей. К радости от того, что он снова встал к печи, прибавлялось присутствие Лючии. Он увлекся ею, и ей это было приятно.

– Голубки воркуют, – подначивали их остальные, стоило Тициано начать кружиться вокруг нее.

– Если бы, – вздыхал он, не добившийся даже поцелуя и мечтавший ее раздеть.

– Ты не такой, как другие, – говорила ему Лючия. – Другие думают только о непристойностях.

– Я – никогда, – врал он, надеясь ее покорить.

Она с жаром рассказывала ему, что слушает Элвиса Пресли в музыкальных автоматах и что однажды взяла такси в Падуе. Но больше всего Лючия рассказывала Тициано байки о цехе: «Телли был сущий дьявол. Ненавидел всех, ни с кем не здоровался. После 8 сентября[7] ушел в партизаны, швырял бомбы в Местре, в немецкий штаб на вилле Эриццо и покалечил руку; с тех пор дул левой».

– А Джусто?

– Талантливый человек, который скверно состарился. Некоторые мужчины теряют голову из-за не тех женщин. Ради бразильской любовницы он придумал «Стёкла кариока» – серию стекол в расцветке попугаев. Оглушительный провал.

– А его жена? Синьора Орсетта?

– Ее никто никогда не видел. Она вечно хворала.

О Елене Лючия говорила осторожнее – то ли из привязанности, то ли из уважения:

– Она была привязана к отцу, к семье, а теперь больше всего боится, что не сумеет спасти мастерскую. Что она обанкротится и бренд заберут Пеллегрины. У нее есть муж, Клаудио, с которым они на ножах, и сын, за которым непонятно как ей вообще удается уследить… Она бывает такая… жесткая, иногда…

– А я, по-твоему, какой?

– Ты чуткий.

– Тогда пойдем куда-нибудь в воскресенье?

– Нет, – потом добавила, уже кокетливее: – Пока нет.

Елена появлялась нечасто. Злые языки – отметая мысль о том, что она проводит время дома со своими мужчинами, к которым явно не питала нежности, – судачили, будто она ездит развлекаться. Правда была другой: Лючия показывала Тициано ежедневник Елены – плотно исписанный встречами с лавками, поставщиками, консультантами, ремесленниками, банкирами. Но стоило ей появиться в цеху, ее замечали сразу. И Тициано – пусть он и был по-настоящему увлечен Лючией – не мог устоять перед ее статью, ее осанкой. Она казалась ему недосягаемой. Сегодня – джинсы и водолазка, завтра – длинная юбка и шелковая блузка с красными и зелеными китайскими драконами. Задолго до того, как это вошло в моду, она выбирала брюки клеш, платья-трапеции, сапоги до колен. Золоту предпочитала серебро; носила браслеты, тонкие цепочки и огромные солнечные очки – вылитая Одри Хепбёрн. Люди говорили: «Ни хрена не смыслит в стекле, зато красотка».

Ее кабинетом служила просторная комната с длинным панорамным окном, выходившим на Северную лагуну и деревья Сант-Эразмо; казалось, что кабинет был не в Венеции, а в тропиках. И стол был как на паруснике в открытом море – заваленный рисунками, счетами, перьевыми ручками.

Через несколько недель Елена впервые вызвала Тициано к себе:

– Иди сюда, Дзен. У нас серьезный заказ – отель в Париже. Есть идея, – она показала ему люстру с длинными