Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

Одесса – красивый приморский город. Многие улицы выглядят как аллеи. Это, собственно, ее и красит. Да еще море. Вообще, климатические условия здесь хорошие, и летом для нашей детки было бы очень хорошо. Есть опера, очень красивый театр (говорят, копия Миланского), оперетта, театр русской драмы, драмтеатр Красной Армии, ЦДК, два кино, летний театр эстрады, Дом ученых, ресторан «Волна» (бывш. Фалькони). Есть большой Парк Культуры и Отдыха им. Шевченко, выходящий к морю. К порту спускается знаменитая одесская лестница. На верху ее – памятник Ришелье, генерал-губернатору Одессы и известному французскому дипломату.

На этом письмо заканчиваю и сегодня отошлю: мой шеф до сих пор не прибыл, хотя уже час дня, – устраивает свои делишки, а посему сегодня опять целый день провальный, ничего не выяснится, и, кроме того, из-за него же я сегодня не попаду в АХО, чтобы получить то, о чем написал.

Ну, хорошо, милуша-женушка! Целую тебя горячо и крепко. Не унывай: все будет хорошо. Дочурку свою целую. Посылаю тебе пока свое фото, правда, заретушированное до неузнаваемости.

Любящий тебя твой Димитрий».

Да, победная эйфория завершилась вполне, как и европейские путешествия, с октября Димитрий уже в Одессе. Все бесит, приказа о демобилизации нет, никак не вырваться на волю. Ходил на концерт Вертинского… (Да, да, так вот обыденно: смотрел из темного зала на сцену, где, сидя за огромным, наскоро настроенным роялем, грассирующим тенором – «Над ̕гозовым мо̕гем вставала лу-уна…» – хрупкий бледный человечек легко и просто вынимал душу из присутствующих – а море, фиолетово-бирюзовое, подпевало из-за ближайшего угла). Громоздятся полуфантастические проекты, например, Димитрий подумывает остаться в армии навсегда, служить в Одессе: город красивый, приморский, а «детке будет хорошо». Когда становится ясно, что эта странная затея провалилось, вновь хлопочет о вызове в Москву…

«Москва,

Вторник, 10 октября 1945 г.

Мой дорогой и любимый!

Вчера мне была такая большая радость – приехал Юрий Левантовский и привез мне твое письмо, а главное, сам подробно рассказал мне о тебе и твоих планах. Сейчас он сидит, а я пишу тебе письмо, поэтому оно выйдет неважное, я не могу сосредоточиться. Скажу тебе, что Левантовский не хочет принять деньги, и я ничего не могу сделать. Скажу тебе, что он очень симпатичный человек.

Милый, любимый мой, жду только одного – как можно скорей быть нам вместе. Ты, конечно, прав, что тебе в первую очередь нужно приехать в Москву. Конечно, очень хорошо было бы сюда перевестись. В материальном отношении лучше быть военным, но получаешь ли ты моральное удовлетворение? Если да, то нужно быть военным. Жизнь гражданских здесь очень плоха, да и едва ли она когда-нибудь будет лучше. Работа, работа без конца, остается только ночь, да и та усталая.

Остаться в Одессе, если будет квартира, стоит. Прилагай все усилия, чтобы скорей получить квартиру и взять меня. Я чувствую, что с твоим переводом в Москву ничего не получится, а на вызов в Москву в ВЭИ вряд ли стоит рассчитывать.

Единственное мое стремление – это скорей, скорей быть с тобой, так или иначе. Димушечка, милый, ты чувствуешь, как нескладно и бессвязно я тебе пишу, тебе Левантовский все расскажет обо мне.

Скажу тебе только, любимый, что больше не могу жить без тебя никак, тоска ужасная, и уже делается невтерпеж. Как долго нет от тебя писем – так начинают лезть в голову печальные мысли, и до того это все меня измучило! (…) О! Как я буду тебя любить, ведь ты сам еще не знаешь, как. Я поняла в разлуке, что люблю тебя нежно и пламенно, и так глубоко, что мне самой делается страшно.

(…)

Милый мой. Я не могу писать о делах, хочется писать только о любви! Как мы с тобой будем счастливы! Так счастливы! Я не буду тебя огорчать никогда, сделаю жизнь твою счастливой, красивой. Я огорчала, в последние дни даже сердилась на тебя, что долго нет писем, писала тебе письма, клала в сумочку и не отправляла – и это так хорошо.

Милый, ничего того, что хотела сказать тебе, что думала, не сказала – как-то не вяжется о деле.

Ну, мы с тобой поговорим, надеюсь, что уже скоро. Обо всем тогда, обо всем поговорим. Я от нетерпения видеть тебя потеряла способность писать связные письма.

Родной! Жду тебя! Скорей же, скорей! Скоро, наконец, мы будем вместе, дочка будет ласкать тебя, и будет слышно «папа» – как давно я этого жду.

На Софийской набережной все в порядке. Рома в самом скором времени демобилизуется. Ольга Павловна болела, отравилась рыбными консервами. Мы с Мурой как-то были в театре, в филиале Малого, смотрели «Комедианты», получили большое удовольствие. Будем с тобой в Одессе ходить в театры – как это приятно.

Милый, до свидания. Жду тебя. Я тебя люблю не так, как раньше, а несравненно сильней и глубже. Разлука научила.

Ну, все, пока, родной. Целую и обнимаю бесконечно. (…)

Твоя любящая тебя жена Руша».

Строки из разных писем – как крики из бездны: «Я от нетерпения видеть тебя потеряла способность писать связные письма!»; «Сама я до того изнервничалась, что ни с кем не могу говорить спокойно». Так пройдет и лето, и осень – но она не сойдет с ума.

Похоже, что в ноябре 1945 г. Димитрию все-таки удалось снова вырваться в отпуск в Москву: он «прибыл в Одессу», конечно же, из Москвы, раз Тамара видела безобразия при посадке. Но вызова как не было, так и нет.

«1 декабря 1945 г.

Одесса

Дорогая Руша!

Я благополучно прибыл в Одессу. Несмотря на вопиющее безобразие, которое творилось, как ты видела, при посадке, никаких недоразумений с местами не было, и никто не помешал мне всю дорогу спать, сколько душе угодно. Место мое было нижнее и в среднем купе, так что было достаточно тепло, в то время как в крайних люди сидели всю дорогу в шинелях.

В Одессу приехал утром в воскресенье. Все свои вещи я переупаковал в один чемодан и с ним отправился в город. Остановился у своих знакомых по фамилии Израилит. Эта семейка состоит их двух сестер, Берты и Иды,