Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

и мужа последней. Они очень любезно меня приняли, за что я им весьма признателен, потому что это дало мне возможность привести себя в порядок, осмотреться, узнать новости и давало время устроиться с жильем, покуда я еще в Одессе. Однако прошедшая неделя сложилась так, что последнего я еще не успел сделать. С места в карьер пришлось дежурить – заступил в понедельник и закончил вечером во вторник. В среду вечером было партийное собрание, в четверг – обязательный для нас университет марксизма-ленинизма. Лишь вчера пошел поговорить о квартире, но нет смысла очень хлопотать об этом ввиду предстоящего моего ухода. В крайнем случае, это время перебьюсь у Берты, благо, пока еще в этом не отказывают.

Сегодня утром снял мерку на китель и брюки, которые мне положены по зимнему плану, и собираюсь еще получить кое-что из теплых вещей.

Но все это, разумеется, не главное. Главное в том, что постановление СНК обо мне еще сюда не пришло, и необходимо, чтобы институт добился этого через Наркомат. Совершенно верно, что вызов, в котором бы требовалось донести об исполнении, чрезвычайно ускорил бы все дело. Если же этого не будет, то задержка неизбежна. Завтра я дам телеграмму об этом Киселеву, а ты, со своей стороны, объясни положение дел Щукину, и пусть он принимает меры. (…) В общем, тебе должно быть ясно, что делать. Я твердо решил расстаться с Одессой.

Вот и все. В заключении добавлю, что, хотя здесь и холодно, но, все же, значительно теплее, чем в Москве.

Крепко целую тебя и свою своенравную дочку. Не унывай и не печалься, но действуй энергично. Будь здорова и жди меня.

Любящий тебя твой Димитрий».

«Одесса, 18 декабря 45 г.

Моя дорогая, нежная женушка!

Очень рад, что побеседовал с тобой в прошлое воскресенье. А то я положительно отчаялся. В позапрошлое воскресенье связи не было. На этот раз тоже сказали сначала, что связи не будет, но, к счастью, связь все-таки дали, и я говорил первый.

Прости, но какого черта начальство ВЭИ бездействует, если хочет, чтобы я у них работал? Я вынужден сидеть здесь у Черного моря и ждать погоды, в то время как я всей душой стремлюсь выбраться отсюда в Москву. Не могу и описать тебе, до чего мне все здесь опротивело. То обстоятельство, что вызова до сих пор нет, нетрудно объяснить. Постановление СНК датировано 17 сентября, в нем указана моя старая полевая почта и даже прежнее воинское звание, и немудрено, что я могу просидеть здесь до скончания веков. В общем, моя душенька, тебе ясно положение вещей и ясно, что нужно делать. Это письмо поручаю одному майору, который опустит его в Москве или передаст лично. Я совершенно разочарован действиями Одесской почты и, более того, возмущен ею. С фронта наша корреспонденция доходила быстрее и точнее. Я вызову тебя к телефону 30 декабря, тогда, может, положение прояснится. Ну, а если вызов придет до этого времени, то я извещу тебя телеграммой.

Итак, живу здесь одной мыслью о возвращении к родным пенатам. Пора, пора мне приняться за деятельность, достойную моих способностей. Убожество моей работы здесь, отсутствие перспектив на будущее, а также серость окружения меня угнетают чрезвычайно.

Был дин раз в кино, два раза в театре, и больше уж не хожу никуда – сижу дома, если не посещаю военный университет. Последнее обязательно два раза в неделю. Большое удовольствие доставляют мне лекции по истории СССР. Многое записываю, много узнал для себя нового и интересного.

Живу там, где остановился по приезде в Одессу – у Берты. Не пытаюсь даже искать другую квартиру – верю, что вот-вот уеду. Берта жила с сестрой Идой и мужем последней. Говорю «жила», потому что Ида в прошлую пятницу умерла. Я, конечно, казался тут «сбоку припека», но что делать? Ведь уеду же я, в конце концов, и не стоит искать мне другой угол.

Был у Швецовых. У этих семейная драма, закончившаяся счастливо: очередным возвращением блудного мужа. В прошлое воскресенье он разыскал меня, и мы у него выпивали и, кажется, перебрали через край, да простят нас великие боги.

Вот пока и все. Рад, что ты и Оля здоровы. Соскучился я по вам обеим. Не унывай, моя милуша, скоро все будет хорошо, и мы будем вместе. А пока, моя хорошая, обнимаю тебя и крепко целую и остаюсь любящий тебя твой муж Димитрий.

P.S. Дочурочку расцелуй обязательно. Д.».

В 1946 году в письмах Тамары глухое раздражение порой сменяется уже безнадежностью: «С отчаяньем сообщаю тебе, что надежду на твой вызов потеряла!». Действительно, скоро год, как кончилась война, дочь пять лет растет без отца, виделись за это время всего два-три раза… Она носится по инстанциям, пишет, звонит занятым людям, некоторые по-настоящему прячутся от нее! Один (некто Явлинский – ах, как бабушка в письмах его клеймит: «Поверь мне, я не ошибаюсь: он ничего не сделает, все его посулы – вранье, он ждет только случая притащить сюда своих, а всем его обещаниям цена грош – ведь это врожденное у них»), оказывается патологическим лжецом и скрывается, завидев ее, на боковой дорожке институтского парка… В феврале 1946 г. Тамара добилась запроса, подписанного самим президентом Академии Наук! У Оли нашли затемнение в легких, необходимо быть с ней, лечить ее, нужен муж рядом! Или уж климат Одессы…

Не действует ничто – словно в заколдованный круг попали.

Небольшая хроника издевательств в подлинных документах:

«Москва

17 января 1946 г.

Мой дорогой Димочка!

С отчаяньем сообщаю тебе, что надежду на твой вызов потеряла. Кислов ничего не сделал и не собирается делать. Щукин не настаивает, потому что его конструкторский отдел мало интересует, он теперь руководитель лаборатории станкоэлектропривода, и собирается перевести эту лабораторию куда-то вне ВЭИ. Вообще, человек занят только собой, строит только свое благополучие и свою карьеру. Он обещал мне пойти к Кислову, но пошел не к Кислову, а к Явлинскому, тот взял себе составленное нами ходатайство и обещал сам отвезти в Наркомат. Но вот уже несколько дней он носит его в кармане, хотя уже неоднократно бывал в Наркомате. Я на него не надеюсь. Он мало заинтересован в людях, посторонних ему. Он наводняет ЦКБ своими людьми из Харькова. Сегодня на территории он издалека