Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– В милицию-то заявляли? – для порядка строго спросила Жанна Игоревна.

– Вот еще! Будут они искать! Больно им надо! Затем, вы представляете, кто-то вывернул лампочку из фонаря, висевшего во дворе. Я привыкла, что в окно моей спальни по ночам наш фонарь светит, а тут тьма египетская.

– Тибетская, – кашлянув, снова поправил Борис.

– Почему тибетская? – Капитолина не поняла, куда он клонит.

– Ну если тебе вместо Тибета везде мерещится Египет, то пусть хотя бы тьма будет тибетской. – Муж хотел пошутить, но как-то не получилось, и Капитолина не сочла нужным ему отвечать.

– И совсем какая-то ерунда. Кто-то срезал веревку с качелей, привязанных к соснам, – зачем она ему понадобилась?

– А хорошая веревка? – спросила Жанна Игоревна, думавшая о чем-то своем.

– Прочная, надежная, альпинистская. Борис где-то достал, чтобы не страшно было детей на качели сажать.

– А мыло он при этом не стибрил, этот ваш дворомыга? – поинтересовался Герман Прохорович с притворной серьезностью.

– Ну хватит тебе. Не шути так, – урезонила его жена. – Неприятно, когда во дворе по ночам кто-то хозяйничает…

– А главное, кто? Кто? На нашей улице никогда такого не было. К тому же есть дома и побогаче нашего, но их хозяев не трогают.

– К вам особое пристрастие. – Германа Прохоровича все клонило на шутливый лад.

– Все-таки надо заявить в милицию. Поставить вас на сигнализацию, я не знаю… – Жанна Игоревна вскинула плечи, как всегда в том случае, если она чего-то не знала. – Не капканы же повсюду расставлять!

– Мама, капканы – это не по-буддийски, – с другого конца стола произнес Егор, желая выглядеть взрослым и не давать повода, чтобы его причисляли к сидевшей рядом малышне.

– Кломе того, мы можем попасть в капкан во влемя иглы, – сказала Агата, тоже отчаянно стараясь соответствующим образом выглядеть и от этого не выговаривая букву р.

– Какой еще иглы? – накинулась на нее сестра. – Ты со своими иглами меня к себе не причисляй. Мы с Егором тебе не компания.

Агата насупилась, обещая расплакаться, если ее снова не примут в компанию.

– А лучше всего, как старообрядцы, для всех, кому нужно, оставлять на крыльце еду и одежду. – Герман Прохорович, не выносивший плача, поспешил разрядить обстановку.

Он уже подумывал о том, что пора возвращаться, и посматривал на часы. Вслед за ним на часы посмотрели и все остальные, хотя у них не было никаких причин торопиться и беспокоиться о времени.

После обеда Борис пригласил Германа Прохоровича к себе в кабинет с бревенчатыми стенами, низким потолком и ступенчатой надстройкой над письменным столом – для книг, карандашей, чернильницы и фигурок Будды, сидящего и стоящего.

Пригласил, чтобы со степенной важностью поговорить об ученых предметах, о саутрантиках и задать кое-какие накопившиеся вопросы (их он набросал целый список). Заговорил же внезапно совсем о другом, к чему не готовился и о чем распространяться вовсе не собирался.

Но что-то накатило, нахлынуло, выперло, неизвестно откуда взявшееся, скопившееся, напухшее в душе, и он не мог сдержаться. Заговорил противным (для самого себя), плаксивым, взвизгивающим (рыдающие взвизги) на высоких нотах, срывающимся голосом:

– Я не ревную. Я много раз спрашивал себя, ревную ли я к вам… к тебе… – они были то на вы, то на ты, словно никак не могли решить, кто они по отношению друг к другу – бывший студент и преподаватель или прежний и нынешний мужья одной жены. – Да, да, давай будем на ты. Так, мне кажется, проще. Итак, я спрашивал и отвечал себе со всей прямотой: не рев-ну-ю. Я завидовал твоему уму, твоим знаниям, твоему умению постигать самые сложные вещи. Поэтому и засел за саутрантиков, но все равно мне их не одолеть. Во всяком случае, без твоей помощи.

– Давай я тебе подскажу… – Герман Прохорович испугался неожиданного натиска и взвизгивающих ноток. Ему попался на глаза листок с вопросами, и он взял его в руки. – Вот, к примеру… что тебе тут неясно?..

– Нет, не сейчас, – торопливо остановил его Борис, опасаясь, что ему не дадут выговориться. – Ты послушай, послушай. Для меня это чертовски важно.

– Слушаю. – Морошкин понял, что ему и на этот раз придется изображать из себя образцового слушателя, и смирился со своей участью.

– Хорошо, что ты приехал. Можно будет поговорить.

– Мы уже говорим, – сказал Герман Прохорович из опасения, что это лишь прелюдия к еще более утомительной исповеди и Борис его вконец заговорит.

Тот и впрямь пустился исповедоваться:

– Раньше я был несчастен. Ужасно несчастен. Я страдал. Поэтому и занимался фарцой, ошивался возле гостиниц, терся среди иностранцев, толкал им матрешки, предлагал свои услуги по обмену валюты, копил ее, каждый день пересчитывал, прятал в особый тайник на случай обыска, хотя она мне была ни к черту не нужна. Клянусь тебе, ни в черту с рожками! Бежать за границу из Одессы в трюме парохода? Смешно… Да и если бежал бы, кому я там нужен? К тому же с Жанной у нас не было любви, хотя она хорошая, очень хорошая и тоже страдала.

– А теперь? – спросил Морошкин, чтобы хоть что-нибудь спросить.

– Теперь я совсем другой. Я преобразился. У меня появилась цель в жизни. Я сам саутрантик.

– Ну уж… – Герман Прохорович позволил себе немножко здорового скепсиса. – Ты, однако, хватил.

– Правда, правда. Я размышляю, философствую о дхармах – почти на их уровне.

– Ты не преувеличиваешь?

– Поверь, поверь. Все это не просто так. В этом есть смысл. Это тебе не матрешки.

– Насчет этого не сомневаюсь. Но все-таки до саутрантиков нам с тобою, брат, далеко как до луны. Мы из другого теста слеплены, в другой бадейке замешены. Помнишь нашу бадейку – Союз нерушимый? – Герман Прохорович подавил зевок и тоже нашел в чем признаться: – А знаешь, я хотел бы, чтоб ты меня ревновал. Меня всегда выбирали женщины. И никогда в жизни не ревновали.

Тем временем в соседней комнате шел другой разговор – не про бадейку.

– Вот, возьми, пожалуйста. – Капитолина протянула подруге штуку ткани, домашней, только-только со станка. – Это тебе подарок, а также приз за успешный доклад в Бангкоке.

– Спасибо. Но что мне с ней прикажешь делать? – Жанна Игоревна слегка размотала ткань и приложила к груди, ища глазами зеркало.

– Ах, как тебе идет! – Капитолина взяла с лаковой тумбочки овальное зеркальце и протянула подруге. – Сошьешь себе что-нибудь. Скажем, бальное платье. – Взмахом рук она изобразила танцевальное па.

– Для каких