Дневной поезд, или Все ангелы были людьми - Леонид Евгеньевич Бежин

– Ну хватит, хватит! Розенкранц и Гильденстерн мертвы. Советское литературоведение отвергает эту гипотезу. – Герман Прохорович, сменивший жену у штурвала (он с детства любил морскую терминологию), медленно следовал за навозным жуком, дожидаясь возможности все-таки его обогнать. И вдруг, не веря своим глазам, воскликнул: – Однако присмотритесь к этому лихачу! Он никого вам не напоминает?

– Кого он может напоминать! Графа Рэтленда или, может, самого Шекспира? – Жанна Игоревна все еще была раздражена и не могла успокоиться.

– За Шекспира, пожалуй, не поручусь, – он цепко вглядывался в тракториста, как рыбак в ныряющий поплавок, который водит по кругу заглотавшая наживку рыба, и вдруг дернул удочку, вытаскивая из воды свою добычу, – а вот за Николая очень даже поручусь.

– Какого еще Николая? Николая Угодника?

– Не греши. За нашего Николая Добролюбова. Он! Да, да, это явно он, наш Николаша! – возвестил Морошкин, снимая рыбу с крючка.

– Николай? Откуда? – Жанна Игоревна все еще не верила и не допускала мысли о том, что вальсировать на тракторе может хорошо известный ей Николай Добролюбов. – Он же на Тибете. Принял обет и все такое.

– Мама, это и в самом деле Николай, – подтвердила Настя, помимо таланта вождения, обладавшая способностью безошибочно запоминать лица.

– Сама вижу, что Николай, – произнесла Жанна Игоревна так, словно все виденное до этого было лишь смутным прообразом того, что она ясно узрела теперь.

После объятий, поцелуев, радостных возгласов, после стремления всех говорить хором и невпопад, не слушая друг друга, Морошкины и Николай вдруг разом замолкли, словно теперь предстояло кому-то одному из них долго-долго о себе рассказывать, а всем остальным – с почтительным вниманием слушать. И конечно же, роль рассказчика досталась Николаю, что его несколько смутило, поскольку он больше умел помалкивать, посапывать и что-то неразборчивое о себе мычать (сказывалась близость к коровам), чем обстоятельно и подробно рассказывать.

Но куда ж денешься: с ролью надо как-то справляться. Тем более что Морошкины на него смотрели с выжидательной участливостью (Жанна Игоревна и ее муж) и явным интересом (Егор и Настя).

Герман Прохорович посчитал лишь нужным предварительно заметить, хоть и не с упреком, но с урезонивающими нотками в голосе, поскольку если бы не он, то жена непременно об этом сказала бы, но только гораздо строже и взыскательнее:

– А мы утром в твой трактор чуть не врезались.

– …И всмятку не разбились, – все-таки позволила себе вставить реплику жена, при этом улыбаясь, словно теперь, после этой встречи, перспектива разбиться всмятку не казалась ей столь ужасной.

– Это был не я, а мой сменщик, – сказал Николай, не оправдываясь, но все-таки сообщая, что он не заслужил, чтобы его урезонивали и упрекали.

– Но и ты только что вальсировал будь здоров, как на балу в Благородном собрании.

– Это я на радостях, что меня во второй коровник перевели, а там коровы животами не так маются и не поносят, как в первом.

– Фу! – Настя брезгливо зажала нос.

Николай это мигом заметил.

– Сметану и творожок, небось, любишь – вот и не брезгай, сударыня.

– Я вам не сударыня. – Настя не любила, чтобы ее поправляли.

– А кто же ты? Вельможная пани?

– Я – Настя.

Против этого никто возразить ничего не мог, и все приумолкли. Лишь Герман Прохорович учтиво осведомился:

– Так что же с Тибетом? Ходили слухи, что ты уже там, взыскуешь истину на горных вершинах, а теперь, выходит, облом?

– Почему? Я готовлюсь и телом и духом.

– Только от вашего духа в нос немного шибает, – с детской непосредственностью возвестила Настя – в отместку, что ее упрекнули в брезгливости.

– Значит, такой тебе достался нос. – Николай нашелся, что ответить.

– Возишь навоз на тракторе? – спросил Герман Прохорович, хотя это и так было ясно.

– За это платят. Я деньги откладываю впрок – в кубышку. Они мне вскоре понадобятся.

– А кубышку прячете под перину? – спросила Настя с невинным интересом, содержавшим капельку яда.

– Перестань, негодница! – Жанна Игоревна напустилась на дочь, хотя про себя снисходительно одобряла ее выпады.

– А в чем еще заключается твоя подготовка? – спросил Герман Прохорович несколько академически для данного случая.

– Я тренируюсь. Тут неподалеку есть горы. Ну, не горы… – Николай усомнился, что место его тренировок можно назвать горами. – А крутые овраги. Вот альпинистскую веревку раздобыл.

– Постой-постой. Не ты ли у Сурковых веревку с качелей срезал?

– Грешным делом я.

– А лампочку кто вывернул?

– Тоже я. Как же мне ночью без лампочки? Днем-то я занят. Не могу тренироваться.

– А тибетский словарь ты у них забыл?

– Так я его у Сурковых забыл? – Для Николая это оказалось открытием. – Хорошенькое дельце! А я-то обыскался!

– Что ж ты им, однако, не покажешься? А то они голову ломают, кто это к ним повадился.

– Так я навозом весь провонял. Как я покажусь!

– Навозом… – Морошкин-старший опасливо втянул ноздрями воздух – принюхался.

– Между прочим, батюшка в храме мне после исповеди так и сказал: «Разумей, Добролюбов. Навоз – это твой буддизм». Обличить меня хотел за мою измену православию. Но я ему не верю. Буддизм – это не навоз, а жемчужина в навозе. И между буддизмом и православием не может быть никакой войны. Война возможна лишь между истиной и невежеством.

– Так-то оно так. Как тебе известно, я сам читаю с кафедры буддизм. Но все-таки мы живем в православной стране. Поэтому читать-то я читаю, хотя при этом ношу крест. – Морошкин расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, чтобы показать, что он под ней носит. – И засыпаю не под мантры, а под молитвы.

– Я и сам креста не снимаю. – Николай в свою очередь тоже расстегнул пуговицу.

– Что ж, буддизм это позволяет. В нем нет никаких запретов. К тому же буддизм не вера, а метод, позволяющий избежать страдания. Впрочем, не буду здесь читать лекции. – Герман Прохорович смутился не из-за лекций, а из-за того, что коснулся чего-то слишком личного. – Ну и когда же ты, мой милый, отбываешь в Тибет?

– Когда буду готов. Когда получу разрешение и все прочее. Это оказалось очень трудным: столько разных формальностей, кругом такое крючкотворство и канцелярщина. А у меня не так много возможностей, чтобы все это преодолеть.

– А вы обратитесь за помощью к Будде, – посоветовала Настя.

– Обращался. Не помогло, – честно признался Николай.

– А знаете почему? Потому что ваш тезка Добролюбов-старшенький добро на самом деле не любил, а любил революционную