Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири
Твоя директива найти для книги «крутую драматургическую кривую» толкнула меня на подготовку приложенного к письму документа. Предлагаю взять тему каштана красной нитью, которая сошьет вместе все эпизоды жизни твоего отца. Соглашаюсь с тобой и в том, что необходимость некоторых персонажей остаться в анонимности пострадает, если мы используем их настоящие имена. Пусть же наша книга станет вымыслом, и давай модифицируем некоторые имена. Как нам назвать твоего отца? Предлагаю использовать символическое имя, которое предскажет будущную релокацию твоего отца в Швецию: Аббас. А дальше можем написать: «Имя моего отца носило сходство с поп-группой, которая в семидесятые загомонит все танцполы своими хитами «Dancing Queen» и «Bang-a-Boomerang»[11]. Было это случайностью или перстом судьбы? Мы склоняемся ко второму предположению…» Но можем дать ему имя Намир. Или Билял. Или, скажем, Роберт в честь фотолегенд Роберта Франка и Роберта Капы.
В приложении ты найдешь правду о своем отце. И пусть тебя не шокирует этот сюрприз.
Твой несменный друг.
Кадир
PS: Я лучусь позитивными мыслями и готов терпеливо зажать кулаки до дня выхода книги. Удачи!
PS2: Думаю, мы продолжим общение на шведском, так? Твой наивный кособочный арабский не слишком нам поможет при написании книги.
Весна 1965 года продолжилась ночными бдениями твоего отца. Разница была в том, что теперь своими криками он будил и себя, и нас. В некоторые ночи я с вытаращенными в темноту глазами шпионил за его распростертым телом, покрытым испариной. К рассвету твой родитель располагался у окна и уставлялся взглядом во двор. В одну такую ночь я подобрался на тихих цыпочках к твоему отцу, который сидел скручинившись у окна с дергающимися вверх-вниз плечами. Децибелы его плача были совсем низкими, а в руке он сжимал свой многоценный каштан.
– Как твое самочувствие? – спросил я его с братской заботливостью.
Аббас быстро утер слезы и попытался вернуться к нормальному своему виду.
– Очень хорошо. Спасибо, что спросил.
– Почему же тогда тебя преследуют эти постоянные кошмары?
Твой отец посмотрел на каштан и произнес:
– Ты сможешь сохранить в себе тайну, которую никому нельзя рассказывать?
– Обещаю.
– Клянешься всей возможной честью на все времена?
– Клянусь.
– Я не был совсем честен, когда говорил о своем прошлом…
– Как это? (И должен признаться, что в этот миг я почувствовал тот сорт радости, какую испытываешь, когда твои подозрения оправдывают себя.) Разве на той фотографии не твой отец?
– Это он. И он алжирец. Но… Он там не в обществе Элвиса и Пола Ньюмана. Знаешь, кто сидит там рядом с ним?
– Нет.
– Морис Шалль[12] и Поль Делуврье[13].
– Ой!
– Знаешь их?
– Эээ… Нет. А кто это?
Твой родитель объяснил, что Шалль и Делуврье были двумя французскими губернаторами, которые отвечали за алжирскую колонию до начала ее освобождения.
– Хочешь знать, почему мой отец сидит в их компании? Потому что он был харки[14]. Бени-уи-уи[15]. Коллаборационист. Подумай, что Шарифа сделала бы, коли узнала… Или Суфьян…
В следующие за тем часы твой отец нашептал в мои уши всю свою правдивую историю. Он рассказал, что родился в горной деревушке, недалеко от границы с Тунисом. Его маму (твою настоящую бабушку!) звали Хаифа. Она была сильно мощной женщиной и сопротивлялась своему жизненному контексту с напором рестлера и актера Халка Хогана. В своих идеалах Хаифа была далека от традиций и религии. Она жила по европейским привычкам и приперчивала свою речь французскими фразами, что очень раздражало жителей деревни. Но Хаифа никому не позволяла заткнуть ей рот.
Как-то она с гордостью заявила Аббасу, что мужчину, чьей печатью отмечена ее беременность, зовут Мусса. Их свело судьбой, когда она визитировала Алжир. Мусса пообещал ей совместную будущность с браком и жизнью в роскоши. После интимных рандеву с Муссой Хаифа вернулась в родную деревню на крыльях радужных надежд. Но, увы, слова Муссы оказались обещаниями того особого сорта, которые мы зовем ложью. Хаифа была отлучена от семьи, и единственным в деревне человеком, который продолжал с ней общаться, стал сосед Рашид, молодой нищебродный крестьянин.
Тогда же Муссу стали признавать как алжирца, который стоит на стороне французской политики. Он остервененно защищал миссию Франции нести в мир цивилизацию и не признавал французов оккупантами, культивирующими пытки. Он сдавал свой язык в аренду французам и за счет этого наполнял свой кошелек.
Я прервал рассказа Аббаса:
– Ты когда-нибудь видел своего отца?
– Да. Один раз он приезжал в нашу деревню. Но мой возраст был невелик, и я мало помню от того дня. Кажется, мы обедали в ресторане. Помню, у него на груди лежала могучая седая борода. Помню, что его конвоировали два телоохранителя. А еще помню, что он перепоручил мне этот каштан. Вот и все.
– А почему каштан?
– Потому что… Не знаю даже. Я бы хотел, чтобы память сохранила больше отчетливости.
В сердце твоего папы в основном отпечатались рассказы твоей бабушки про Муссу. Понимание того, что у его отца есть международное признание, наполняло его фонтанирующей гордостью (а не стыдом). Твоего родителя захлестывала космополитическая эйфория, которая умножала его мнение, что он отличается от всех остальных. Многие в деревне боролись и протестовали, поднимали голоса в спорах о зверствах французов и призывали к свободе от колониализма. Но твой отец представлял себе политику как вирус. Еще ребенком он дал себе слово, что НИКОГДА не станет смазывать себе крылья растекшимся жиром политики. Вместо этого он всегда мечтал о международном окружении.
(Прошепчу в скобках: Тебе эмоционально понятно нежелание единиться с окружающим тебя обществом? Если да, то культивируй эту эмоцию
Ознакомительная версия. Доступно 16 из 81 стр.