Фумана - Паоло Малагути
Старик твердо усвоил: когда ответы опаснее вопросов, лучше оставить все по-прежнему и помалкивать.
После визита дона Джелиндо никто больше не являлся им докучать. Правда, когда они ходили в Адрию продавать рыбу, люди часто указывали на девчонку с ухмылкой, которая не оставляла сомнений в том, о чем они судачат.
Фумана пребывала еще в том счастливом возрасте, когда на подобные вещи не обращают внимания. Ну, а Петролио – старый, но жилистый и сухопарый, – если уж кто-то откровенно гоготал у него под носом, задумчиво доставал длинный узкий нож, которым разделывал рыбу, и, будто рассуждая сам с собой, задумчиво говорил, что рыбу хотя бы съедаешь, когда ее потрошишь, а вот если нанизать кишки на нос надоедливому болвану – придется потом тащиться на каторгу, и все удовольствие.
Обычно болван понимал столь прозрачный намек и убирался восвояси.
Но однажды утром все пошло иначе. Закончив торг на площади у кафедрального собора Святых Петра и Павла, Петролио отправил Фуману к насосу за двумя ведрами воды – сполоснуть прилавок перед уходом. Та послушалась и пошла. У насоса она увидела девочку примерно своих лет – неизвестно чью дочку, которая тоже набирала воду, с остервенением поднимая и опуская длинный изогнутый рычаг из темного металла.
Незнакомка оглядела Фуману и, дождавшись паузы, подала голос:
– Я знаю, кто ты. Та самая рыбачка, которая одевается как мужик.
Фумана внимательно обдумала услышанное, рассмотрела девочкину длинную голубую юбку и белый передник, а потом, улыбнувшись, ответила:
– Да, это я.
Девочка не ожидала такой реакции и решилась добавить:
– Моя мама говорит, что ты никогда не найдешь себе мужа, если будешь так жить.
Потом она осторожно приблизилась и сразу же отпрянула, сморщив нос.
– Впрочем, как ни вырядись, кто подберет такое сокровище? Чем это от тебя разит?
Живя с Петролио, Фумана не слишком натренировала свои ораторские способности. Она поняла, что девочка ее оскорбила (правда, непонятно зачем), и хотела бы ответить как следует, но от внезапно нахлынувших злости и стыда у нее перехватило дыхание. Не придумав ничего лучше, рыбачка развернулась и пошла обратно к деду – с пустыми ведрами.
По дороге Фумана торопилась переваривать две новости, от которых ей стало хуже, чем от самого оскорбления: во-первых, запах ее родного дома окружающие воспринимают как вонь; а во-вторых, в жизни каждой девушки, видимо, рано или поздно должен появиться мужчина, который ее «подберет».
Когда Петролио спросил, почему она не принесла воды, Фумана не выдержала и разрыдалась посреди площади. День уже клонился к вечеру, так что слышали ее немногие, да и те не стали бы вслушиваться.
Петролио, как ни старался, едва понимал беспомощный лепет внучки среди горестных всхлипов. Наконец с грехом пополам разобрал, что речь о рыбе и о мужьях. И если по поводу рыбы он еще мог бы сказать пару умных слов, то про мужей не знал ровным счетом ничего – вернее, сама мысль завести с внучкой беседу в подобном роде пугала его сильнее, чем угроза внезапной бури во время ловли.
Дед вытер ей глаза шершавыми пальцами, сказал (чуть более сердито, чем собирался): мол, незачем так распускаться на людях, велел сейчас же взять себя в руки. А потом решил пустить дело на самотек, надеясь, что когда буря утихнет, Фумана и сама забудет обо всех этих глупостях.
Старик надеялся зря. Ему пришлось вернуться к этой теме в тот же вечер, когда, по случаю подходящей луны, они собрались на рыбалку.
– От нас дурно пахнет, деда?
Фумана не стала ходить вокруг да около. Петролио мысленно поблагодарил своего ангела-хранителя за то, что внучка не пошла сразу с козырей, не спросила о муже. Хоть немного времени, чтобы приготовиться.
– Да брось, – ответил он, делая вид, будто занят сумкой, которую на самом деле уже уложил. – У каждой работы свой запах. Благоухает лишь тот, кто ничего не делает, как важные господа.
Петролио посмотрел на Фуману. Она выслушала молча, но, видимо, не успокоилась. Тогда он вздохнул и закончил:
– Нет плохих и хороших запахов. Есть честные и бесчестные. Если работаешь честно – можешь ходить с высоко поднятой головой, даже если от тебя чуть-чуть пахнет рыбой.
Фумана серьезно кивнула, с минуту покрутила в руках конец веревки, свернутой кольцами у ножек большого деревянного стола, и заговорила снова:
– А почему мужчина обязательно должен меня «подобрать»? Почему я не могу остаться здесь навсегда?
Петролио опустил сумку на пол и раскурил трубку.
– Дорогая моя, – начал он, медленно затягиваясь и смакуя дым, – не думай о таких вещах. Они придут сами собой, как приходят зимний холод и летнее тепло.
Фумана удовлетворилась ответом; на том, казалось бы, все и закончилось. В ту ночь, когда они по очереди метали острогу с носа сандоло, Петролио чувствовал себя неловко – как если бы камешек забился в башмак, чего никак не могло случиться, поскольку в лодку старик всегда залезал босиком. Он-то понимал: когда-нибудь эти вопросы возьмут верх и разожгут пламя страхов, которые тлели, словно угли под пеплом, в глубинных уголках его совести.
Фумана ему ведь даже не дочь. Старый ворчливый хрыч, что он мог ей дать… В общем, может, дон Джелиндо и прав; наверное, Петролио и впрямь не заменит внучке отца и мать; наверное, жизнь, которую они вместе ведут, не такая уж правильная, несмотря на всю привязанность девочки к деду.
Из этого все более мрачного водоворота мыслей его вырвал голос Фуманы. Девочка нарушила тишину, и рыба, на которую нацелился Петролио, уплыла.
– В общем, если уж этому суждено быть, пусть он тоже будет рыбаком. – Видно, Фумана все это время обдумывала что-то свое. – И я сама его «подберу», – заключила девочка. – Не позволю, чтобы подобрали меня.
«Ох и дурак же этот дон Джелиндо, да и все остальные», – подумал дед, даря темноте одну из своих редких улыбок. Потому что такая ясная и чистая мысль не могла прийти в голову дурно воспитанному ребенку. А значит, он все-таки сделал для внучки что-то хорошее.
5. Монашеская заводь
Июнь 1894 годаПетролио не подозревал, что Фумана в мыслях часто возвращалась к разговору о мужьях, которые «подбирают» женщин, и спрашивала себя: то ли с ней что-то не так, раз она не похожа на других девчонок в деревне, то ли прав дед и главное – вести себя хорошо да жить по совести?
Фумане шел двенадцатый год, и ее посетило незнакомое чувство: впервые на памяти девочки слова