Голодный прилив - Амитав Гош

И тут настал момент преподнести сюрприз.

— Хорен, я остаюсь, — объявил я.

Они были потрясены и не поверили, беспрерывно спрашивали, почему я хочу остаться, но я уклонялся от ответа. Я мог бы рассказать им многое: о лекарствах, которые дожидались меня на Лусибари, о разговоре Нилимы с врачом, о пустоте дней, проведенных в кабинете. Но все это не имело ни малейшего значения. Правда заключалась в том, что причина моя была очень проста. Я вытащил вот эту тетрадь и сказал:

— Я должен остаться, потому что мне нужно кое-что написать.

Мое время истекло. Свеча потрескивает, карандаш стерся до крошечного огрызка. Я слышу их шаги, они, как ни странно, смеются, подходя к хижине. Я знаю, что Хорен захочет отплыть как можно скорее, ведь рассвет уже не за горами. Я и не думал, что смогу исписать всю тетрадь, но именно так и вышло. Нет смысла хранить ее здесь, я передам тетрадь Хорену в надежде, что она отыщет путь к тебе, Канаи. Я уверен, что к тебе мир прислушается с гораздо большим вниманием, чем ко мне. Может быть, ты придумаешь, что делать. Я всегда верил в молодых. Ваше поколение, я знаю, будет богаче идеалами, менее цинично, менее эгоистично, чем мое.

Они вошли, я вижу их лица в свете свечи. В их улыбках я вижу строки Поэта:

Руки Канаи дрожали, когда он опустил тетрадку. Керосиновые испарения от лампы заполнили каюту, он чувствовал, что задыхается. Подхватив с койки одеяло, он набросил его на плечи и вышел на палубу. Резкий запах биди коснулся ноздрей, Канаи глянул влево, в сторону носа.

Там в одном из кресел сидел Хорен. Курил, задрав ноги на планшир. На звук закрывшейся двери каюты он обернулся.

— Все не спишь?

— Ага, — отозвался Канаи. — Только что закончил читать дядину тетрадь.

Хорен лишь равнодушно хмыкнул в ответ.

Канаи устроился в соседнем кресле.

— Там заканчивается тем, как вы с Фокиром уплываете на твоей лодке.

Хорен устремил взгляд вниз, на воду, словно заглядывая в далекое прошлое.

— Нам надо было отплыть чуть раньше, — бесстрастно произнес он. — Течение было бы нам на руку.

— А что после этого произошло на Мориджапи? Ты знаешь?

Хорен глубоко затянулся биди.

— Я знаю не больше, чем остальные. Это все только слухи.

— И что за слухи?

Облачко дыма вырвалось из носа Хорена.

— Мы слыхали, что на следующий день на них напали. На катерах, маленьких шлюпках динги и бхатботи привезли тех бандитов, что собирались в окрестностях острова. Они сожгли хижины поселенцев, утопили их лодки, опустошили поля, — сдержанно проворчал Хорен в обычной своей манере. — Все, что можете представить, вот все это они и сделали.

— А Кушум и мой дядя? Что случилось с ними?

— В точности никто не знает, я лишь слышал, что группу женщин силой уволокли куда-то, и Кушум была среди них. Люди говорят, их использовали, а потом бросили в реку, чтобы их унесло приливом. Десятки поселенцев были убиты в тот день. Море забрало всех.

— А мой дядя?

— Его затолкали в автобус вместе с остальными беженцами. Их должны были отправить туда, откуда они пришли, — в Мадхья-Прадеш или куда-то еще. Но, должно быть, его в какой-то момент отпустили, потому что он вернулся в Каннинг.

Здесь Хорен замолчал и принялся шарить по карманам, бормоча ругательства себе под нос. Когда он отыскал и закурил очередную биди, Канаи понял, что старик пытается отвлечь внимание, чтобы увести разговор от Нирмола и Кушум. И не удивился, когда тот дружески проговорил как ни в чем не бывало:

— В какое время вы хотите отплыть завтра утром?

Но Канаи не собирался позволить ему сменить тему.

— Расскажи мне, Хорен-да, — сказал он, — про моего дядю. Это ты отвез его на Мориджапи. Почему, по-твоему, он так привязался к этому месту?

— Потому же, что и остальные, — пожал плечами Хорен.

— Но Кушум и Фокир, в конце концов, твои родственники, — возразил Канаи, — понятно, что ты беспокоился о них. Но почему Саар? Почему это так много значило для него?

— Ваш дядя был очень необычным человеком. — Хорен затянулся, выпустил дым и после паузы продолжил: — Кое-кто считал, что он был сумасшедшим. Как говорится, невозможно объяснить, что сделает безумец, как невозможно понять, что съест коза.

— Но скажи, Хорен-да, — не унимался Канаи, — как ты думаешь, может, он был влюблен в Кушум?

Хорен поднялся на ноги и фыркнул так, что стало понятно — его терпение на исходе.

— Канаи-бабу, — раздраженно отрезал он, — я человек неграмотный. Вы толкуете о вещах, о которых думают городские. У меня на такое нет времени. — Он щелчком отбросил биди, и окурок с шипением погрузился в воду. — Шли бы вы спать. Мы завтра рано отплываем.

«ПОЧТА В ПРАЗДНИК»

Пия слишком рано легла спать и, проснувшись уже около полуночи, села в кровати. Она попыталась было задремать опять, но спустя несколько минут сдалась. Завернувшись в одеяло, она вышла на палубу. Свет растущей луны был таким ярким, что Пия замерла на мгновение, моргая. А затем, к своему удивлению, увидела, что Канаи тоже здесь. Он читал при свете керосиновой лампы. Пия прошла на нос и опустилась в соседнее кресло.

— Вы засиделись, — заметила она. — Читаете записи вашего дяди?

— Да. Вообще-то уже закончил. Просто еще раз просматриваю.

— Можно мне взглянуть?

— Конечно.

Канаи закрыл тетрадь и протянул ей. Пия осторожно взяла тетрадку, раскрыла на случайной странице.

— Почерк очень мелкий, — сказала она.

— Да, читать непросто.

— И все на бенгали?

— Совершенно верно.

Пия аккуратно закрыла тетрадку и вернула Канаи.

— И о чем там написано?

Канаи почесал в затылке, прикидывая, как точнее описать содержание.

— Обо всем понемногу: о местах, людях…

— Вы кого-то из них знаете?

— Некоторых. Вообще-то там очень много о матери Фокира. И о самом Фокире — хотя Нирмол знал его, только когда тот был совсем маленьким.

— О Фокире и его матери? — изумилась Пия. — Почему они там оказались?

— Я ведь рассказывал вам, что Кушум, мать Фокира, участвовала в попытке заселить один из здешних островов?

— Да, я помню.

— Думаю, — улыбнулся Канаи, — мой дядя, сам того не сознавая, был отчасти влюблен в Кушум.

— Он говорит об этом в записях?

— Нет. Но он и не стал бы