Голодный прилив - Амитав Гош

время в Колкате жил человек примерно такого же склада, что и Матла. Это был скромный инспектор судоходства по имени Генри Пиддингтон. До того как приехать в Индию, Пиддингтон-шахеб жил на Карибах, и где-то там на островах он и влюбился — но не в женщину и даже не в собаку, как зачастую случается с одинокими англичанами в отдаленных землях. Нет, мистер Пиддингтон влюбился в бури. Там их, конечно, называют ураганами, и любовь Пиддингтона-шахеба к ним не знала границ. Он любил их не так, как вы могли бы любить горы или звезды, нет, для него они были подобны книгам или музыке, и он испытывал к ураганам такую же привязанность, какую поклонники испытывают к любимым артистам или музыкантам. Он читал их, слушал их, изучал и пытался их понять. Он любил их так сильно, что даже придумал для них новое слово: «циклон».

Наша Колката, может, и не такое романтичное место, как Вест-Индия, но для взращивания любовного романа Пиддингтона-шахеба она ничуть не хуже. В ярости своих штормов Бенгальский залив, надо сказать, не имеет себе равных — c ним не сравнятся ни Карибы, ни Южно-Китайское море. Разве не наш ту́фаан[129], в конце концов, породил слово «тайфун»?

Когда мистер Пиддингтон узнал про новый порт вице-короля, он сразу понял, какое сумасбродство задумала река. Стоя на берегу ее, он высказался начистоту.

— Может, ты и смогла обдурить этих землемеров, — сказал он, — но меня тебе не перехитрить. Я раскусил твою игру и позабочусь о том, чтобы о ней узнали все.

А Матла мысленно рассмеялась и сказала:

— Валяй, говори. Прямо сейчас скажи им. И они назовут Матла тебя — человека, который думает, будто может заглянуть в душу рек и бурь.

Сидя у себя дома в Колкате, Пиддингтон-шахеб составил десятки писем. Он написал землеустроителям и предупредил об опасности, он объяснял им, что это безумие — строить город в глубине приливной зоны. Мангровые леса защищают Бенгалию от Залива, говорил он, — они служат барьером против ярости природы, поглощая первый натиск циклонных ветров, волн и прилива. Если бы не приливная зона, долины давно затопило бы, именно мангры сохраняют жизнь в глубине материка. Длинный извилистый водный путь был, таким образом, естественной защитой от бурных энергий залива, а вот новый порт, напротив, оказался опасно уязвим. При неудачном стечении обстоятельств, совпадении ветра и прилива, даже небольшой шторм мог смыть его напрочь, для этого достаточно лишь волны, поднятой циклоном. Доведенный до отчаяния мистер Пиддингтон написал даже вице-королю. Умоляя его пересмотреть свое решение, он предсказал даже, что если порт выстроят на этом месте, тот просуществует не более пятнадцати лет. Наступит день, когда в сердце циклона поднимется огромная масса соленой воды и затопит все поселение, он поставил на это свою репутацию — и как человек, и как ученый.

Никто, разумеется, не обратил никакого внимания, ни у кого не нашлось времени выслушать. В конце концов, мистер Пиддингтон был всего лишь скромным инспектором и стоял очень низко на кастовой лестнице ингреджей. Люди начали шептаться, что он, ну, он же псих, кто стал бы его винить, что в голове у него немножко гандогол[130], разве не он однажды заявил, что штормы — это «чудесные метеоры»?

Так что работы продолжились, и порт был построен. Улицы и аллеи его были вымощены, отели и дома выкрашены и отделаны, и все устроено в точности как планировалось. И в один прекрасный день, с большим шумом и под барабанный бой, сам вице-король ступил на берег Матлы и даровал городу его новое имя — Порт Каннинг.

Пиддингтона-шахеба не пригласили на церемонию. Люди на улицах Колкаты смеялись и хихикали, завидев его: «О, вон идет старый матал Пиддингтон. Это он не давал покоя лаат-шахебу из-за нового порта? Это он предсказал что-то, поставив на кон свою репутацию?»

Погодите, говорил Пиддингтон, погодите, — я сказал, пятнадцать лет.

Матла сжалилась над бедным маталом. Пятнадцать лет — долгий срок, а мистер Пиддингтон уже достаточно натерпелся. Она позволила ему подождать год, а потом еще один, и еще, пока не минуло пять долгих лет. А потом однажды, в год 1867-й, она будто приняла вызов и обрушилась на Каннинг. В считаные часы город практически исчез; остался лишь выбеленный скелет.

Катастрофа произошла в точности так, как предсказал мистер Пиддингтон, причиной стал не какой-то грандиозный туфаан, а сравнительно небольшой шторм. И не ураганный ветер разрушил город, но волна, прилив. В 1871-м, через четыре года после наводнения на Матле, порт был официально закрыт. Гавань, которая должна была стать одной из царствующих особ восточных океанов, соперницей Бомбея, Сингапура и Гонконга, превратилась в жалкого вассала Матлы — Каннинг.

— Но, как всегда у Нирмола, — сказал Канаи, — последнее слово он оставил за Рильке.

Прижав ладонь к сердцу, Канаи продекламировал:

— Итак, теперь вы знаете, — под смех Пии подвел он итог, — чем стал Каннинг с того дня 1867 года, когда Матла растоптала творение лаата, — почтовым отделением в праздник.

В каждой из кают «Мегха» был устроен небольшой помост, который можно было использовать как койку. Разложив там одеяла и подушки и застелив простынями, Канаи соорудил себе довольно удобное лежбище, пускай и не роскошное. Он крепко спал, когда его разбудили голоса, звучавшие и рядом, и в отдалении. Посветив фонариком на часы, он увидел, что три часа ночи. Голоса Хорена и его внука, возбужденно переговаривающихся, доносились с верхней палубы.

Канаи лег спать в лунги и майке и сейчас, откинув одеяло, с удивлением обнаружил, что воздух довольно холодный. Перед тем как выйти из каюты, он набросил на плечи одеяло. Хорен с внуком, облокотившись на поручни, наблюдали за берегом.

— Что случилось? — спросил Канаи.

— Непонятно, — последовал ответ. — Но, кажется, в деревне что-то происходит.

Прилив начался несколько часов назад, и между лодкой, стоящей на якоре посреди реки, и берегом теперь было около километра водной поверхности. Ночь вступила в свои права, над водой плыл туман, хотя и гораздо менее плотный, чем густой рассветный туман, он все же скрывал очертания берега. Сквозь эту мерцающую завесу можно было разглядеть мечущиеся тут и там оранжевые огоньки,