Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

— Время летит стрелой, — качнул поднятым стаканчиком Василий Егорович. — Только-только встретились, а теперь проводины. Апрель был, а теперь вот июлю конец…

— Что да, то да, — отозвался отец, тоже взявший стаканчик. — Мы благодарны вам за всю вашу доброту, за приют, что вы нам оказали…

Гордей сидел над своей тарелкой ко всему безучастный, лишь изредка внимательно оглядывая лица присутствующих, словно всякую минуту ожидая от них веселого смеха и рассказа о том, что внезапно намеченный отъезд — это своего рода шутка, которую пришло время отменить.

— Да куда ехать? — вдруг взорвалась Павла Григорьевна. — Горе одно кругом! Люди как на огне живут! Не хотите дочку одну оставлять, так и сами оставайтесь. Где искать будете старшую? В таком-то Вавилоне? Хоть обижайтесь, хоть нет, а я скажу так — ваше дело теперь о младшей хорошенько подумать…

— Молода она, чтобы одной оставаться… — с нервным испугом выдохнула мать, ища глазами поддержки то у дочери, то у мужа. — Вот устроимся, и, если ничего не переменится, пусть Гордей приезжает… Шанхай заранее намечен у нас был… В этом городе много гарантий. Администрация международного сеттльмента оказывает русским беженцам помощь, дает возможность найти работу с английским или французским. Мы не привыкли за чужой счет…

— Я надеюсь, — не в силах выносить более волнение жены, с которым она убеждала всех о существующих в Шанхае гарантиях и о том, что отнюдь не из-за Гордея они назначили свой отъезд, вступил в разговор Иван Силуянович, легким движением руки коснувшись ее, прося прощения, что перебивает. — Надеюсь, мое знание языков даст мне шанс поступить на службу в контору по международной торговле. Это решило бы все. Кроме того, порт сам по себе дает возможности для людей предприимчивых, наших русских мамонтовых, которые, в свою очередь, нуждаются в услугах других. Возможно, Софья там сможет получить работу машинистки… И если так, то Европа нам станет ближе…

— Резон есть, — долгим взглядом смотрел на Гордея и Анну Василий Егорович. — Не в Америку уезжают, в Шанхай. Всего ничего. Зимой и навестишь… Много чего пережили, а это разве срок? И его переживем!.. Верно говорю?

Наигранно весело стукнул стаканчиком о стаканчик отца, пригласил, наконец, выпить.

— Да. Пережили, — словно в задумчивости согласился отец. — Такое пережили, что порой мне казалось, ни Бога нет, ни любви. Есть только жизнь, ее прожить нужно, оттого только и живешь…

Залпом выпил и, забыв, что в доме не курят, вытащил папироску, нервно размял ее, но опомнился под взглядом хозяина, молча кивнувшего на Николая Угодника. Скомкал папиросу, сунул в карман:

— Я часто стал вспоминать одного городового… И сейчас вот вспомнил… Давно было, еще в юности. Мы с приятелем студентами старшего курса поездом ехали в его имение… Юные, жизнь стремились всю разом обнять… И вот выходим в одном городе на перрон, веселые, беззаботные, шампанского много выпили, в карты играли… À тут — простор! Отчетливо помню — пушистые тучи тянулись гуськом по горизонту, и солнечные зайчики по веткам деревьев прыгали, словно листья перебирали…

Духовой оркестр весело играет, барышни под зонтиками. Всюду смех…

А мы, словно короли столичные, гордо на все смотрим, важно по перрону идем. Дошли до края перрона, и вдруг — глубина открылась, разом во все стороны далекодалеко видно стало. И река… Величественная. Вся на виду.

Стоим, смотрим, молчим… И я, проверяя себя после шампанского, поворачиваюсь к стоявшему неподалеку городовому да и с небрежением говорю:

— Скажи, любезный, что за река?

А он мне ласково так отвечает, как убогому:

— Волгушка, барин…

И стыдно мне вдруг стало… — отец повлажнел глазами, прервал свое повествование, опять стал нашаривать папиросы в кармане и, вспомнив, что нельзя, продолжил. — Столько разом было в его голосе — и гордости, неведомой тогда еще мне, и отеческого к нам понимания, и снисходительности… Думаю, что же с ним стало? Не пощадили, наверное…

— Что и говорить — у кого из нас нет греха перед Богом и вины перед царем? Нет таковских, — подхватил разговор Василий Егорович. — Я вот хоть и стреляный, и колотый в боях, и всегда точно знал, кто есть враг, а ведь грешен, укорить много есть в чем… Хотя чего… Знал!.. Кабы знал… Иной раз то одно, то другое на ум придет, и вижу все по-иному, и понимаю. Кабы вернуть, то не раз бы кто меж глаз у меня получил…

Иногда лошадям завидую. Лошади лучше нас понимают… Что смеетесь? Лошади и на войне лучше человека смерть понимают… А знаете, какое самое легкое ранение? В правую часть груди. В легкое. Болит только грудина и спина. А легкое-то ничего не чует. Заживает за две недели. Это я к чему говорю? — он высоко поднял блеснувший под лампой стаканчик. — Давай, Силуяныч, если приведется рану принять, так чтобы в правое легкое, а если смерть придет, то чтоб разом. От меткой пули…

Тончайший дождик зашелестел за открытыми настежь окнами, напоминая, что ночь коротка, а выезжать надобно на рассвете и что с рассветом кончится Драгоценка в жизни Александровых.

* * *

…Долго шли по затейливым душным улочкам, наконец, садились в весело дребезжащий на поворотах трамвай с преисполненным важностью водителем в белой униформе, стоявшем на открытой платформе вагона, отчаянно звонившего на выскакивающих на трамвайные пути быстроногих рикш, везущих в своих колясках пассажиров. Каждое утро этот трамвай вез их от бедного, пропахшего запахом самой нищеты района до красивейших, по-европейски широких проспектов со снующими по ним, весело блестевшими лаком автомобилями с беззаботно-нарядной публикой, мимо древнего парка Радости, за воротами которого виднелись беседки с причудливо загнутыми краями крыш, где угадывалось обилие камней, зелени и чудились многочисленные пруды со стайками ярко-красных и золотых рыбок с вуалевыми долгими хвостами.

Доехав до нужной остановки, первым делом заходили в храм, поставленный в самом начале века, еще до злых времен, малочисленной тогда русской колонией. Вглядываясь в лики святых, просили милости и заступничества и не могли не плакать. После храма шли, оглядывая вывески, по финансовым компаниям, конторам недвижимости, аптекам, фотографическим мастерским, редакциям газет, магазинам, банкам, гостиницам и ресторанам — по всем возможным адресам, где можно было предложить свои услуги.

— Простите, господа, — начинал отец, представившись в очередной раз. — Не найдется ли у вас какого-либо места? В России таким, как мы, больше нет возможности жить, и мы вынуждены