Полынная горечь чужбины - Елена Пустовойтова

Порой их выслушивали, что-то коротко записывая в блокнотиках, и кланялись на прощанье, прося нанести визит через несколько дней, так и не предложив работы, но чаще отказывали сразу. И нередко бывало, выйдя из здания, они встречались с такими же, как и они, русскими беженцами, пытливо разглядывавшими вывеску конторы.

Все чаще отец был угрюм, быстро утомлялся. Раздраженно дергая щекой, бубнил что-то себе под нос. Мать смотрела на него жалобно, растерянно. К вечеру добирались до набережной, к сидевшему возле здания английского банка величественному бронзовому льву, по слухам приносящему деньги всем, кто к нему прикоснется. Каждодневное похлопывание льва, придерживающего лапой шар, по отполированному многочисленными ладошками носу не приносило ни монет, ни удачи, но каким-то непостижимым образом успокаивало, вселяло надежду на завтрашний день. Спускались к набережной и стояли, вглядываясь в неохватные, сливающиеся с небом дали океана, оглядывая хрупкие, сбивающиеся в стаи рыбацкие лодки с высокими прямоугольными парусами, поставленными неестественно прямо, словно вороньи перья в скорлупу яиц.

— Да… Наше положение не из удачливых. Но после того, что мы вынесли, это ничто. Пустяки… — подводил итог дню отец.

— Ничто, Ваня, — тут же откликалась мать, успокаивающими движениями поглаживая рукав его сюртука. — Ничто…

В эти минуты Анне было жаль их до горячих слез, которые в их семье могли позволить себе лишь в церкви.

В одну из ночей она слышала, как мать шепотом, не выдержав тоски, корила себя, вспоминая Анастасию:

— Мы спаслись, Ваня, мы спаслись, а она? Как мы могли так поступить? Как я могла отпустить от себя Анастасию в такое страшное время совершенно одну? Жива ли? Только бы знать…

А теперь, вглядываясь вместе с ними в океан, она думала, что, может быть, они не спаслись, а только убежали, чтобы вечно скитаться на чужбине? И ей вновь начинало казаться, что на всей земле не осталось ничего прочного, покойного.

Разве только в Драгоценке…

* * *

На набережной наиболее частыми были знакомства с русскими, у которых было отличное или даже блестящее прошлое и тяжелое настоящее. Никто не предавался воспоминаниям, зная, что вспоминать и ненавидеть — занятие напрасное. Лишь пересказывали все, что, по их опыту, могло другим помочь выжить на чужой земле. Выжить без защиты консульства, без юридического статуса, без привилегий и какого-либо гражданства, потому что на Родине, в России, о них уже давно забыли.

Словно их уже не существовало.

Да и вовсе никогда и не было.

Поесть заходили в дешевые китайские забегаловки, поначалу оглядывали тарелки людей, уже купивших еду, боясь крахмальных сгустков слизи в бульоне или утиных лапок, запутавшихся в побегах сои. Китайцы не знали ни русского, ни английского, ни французского, а они — китайского, поэтому приходилось общаться знаками, пальцами указывая на то или иное блюдо. Но быстро пришли к выводу, что самой подходящей и сытной пищей для русского человека были паровые пельмени с креветками, зеленью или свининой. И название запомнилось сразу — чао дзы.

— Ше-ше… — благодарил отец расторопного повара, порой подкладывавшего им в миску лишний пельмень и довольно часто неотрывно глядевшего на то, как они едят.

К китайскому говору — резкому, громкому и одновременно с мягкими, какими-то мяукающими нотками, несмолкающему ни на минуту, если собиралось более трех человек, Анна долго не могла привыкнуть. На перронах вокзалов от постоянного гама попервости она чувствовала себя уставшей, оглохшей и удивлялась тому, как можно людям беспрестанно говорить, перекрикивая друг друга, при этом не переставая смеяться. Беззастенчиво, даже беспардонно китайцы разглядывали родителей, хитро при этом переглядываясь и над чем-то потешаясь. Их оливково-черные маслянистые глаза, казалось, преследовали ее повсюду, следили за каждым движением. Но именно в небезупречных китайских ресторанчиках, где сам хозяин был и поваром, и официантом, они находили сочувствия более, чем в каком другом месте. Русские рестораны, которые делились на две категории — шикарные и только что открывшиеся, посещать не могли. На шикарные не было денег, а в только что открывшихся блюда стоили дороже, чем в китайских забегаловках. Знали и о ресторанчиках, где хозяева не отказывали соотечественникам в бесплатных обедах, но такие, как правило, быстро разорялись. И между русскими установились негласные правила — не пользоваться добротой до тех пор, пока не окажешься в полной безысходности. Порой человек во время походов в поисках заработка падал в голодный обморок, но все еще отказывался от бесплатного супа, видя на улицах скитающихся женщин с детьми, инвалидов, просящих милостыню, и сбившихся в стайки исхудавших детей. Чужбина всех без разбора сгибала колесом. Никто не сидел, ожидая, что все в его жизни изменит какой-то волшебный случай — дворяне работали грузчиками в порту, генералы занимались покраской вагонов, казаки подносили чемоданы на вокзалах, их жены ходили по домам — мыли, стирали, нянчили.

Суета в поисках работы отвлекала Анну от мыслей о Гордее, но не было дня, чтобы она не хотела к нему, не вспоминала о нем. Особенно, как смотрел он на нее, когда садилась она в коляску, словно не веря глазам своим. Не веря, что вот сейчас коляска тронется и навсегда увезет ее со двора. Увезет от него…

* * *

…Когда Василий Егорович, беспрестанно балагуря, провожал их до коляски, было видно, что свое смущение он скрывает за напоказ веселым расположением духа:

— Хороший хозяин гостей провожает до ворот. Богатого — чтобы не упал, а бедного — чтобы не украл… Да не пихайся ты, Павла Григорьевна, вовсе не о том я… Да теперь и не поймешь, кто из нас кто, да и не об этом я вовсе, — досадливо оглядывался он на жену, отмахиваясь от ее толчков за свои неуместные слова. Остановился у коляски, посуровел лицом:

— Простите, если что не так… Мы по-простому, от души.

И тут же стал неуклюже совать что-то отцу в карман сюртука. И видя, как отец напрягся лицом, стараясь вытащить из кармана то, что в него только что положил полковник, проникновенно, даже покаянно попросил:

— Не отказывайся, Силуяныч, Христом Богом прошу… До Европы не хватит, а на первое время лишним не будет…

И заспешил, махнув рукой вознице:

— Трогай давай!

И в последнюю минутку к ней, ласково-проникновенно:

— Ну, Анютка, даст Бог — свидимся…

А Гордей стоял позади родителей и ни руки на прощанье никому не подал, ни слова не проронил. И она, словно обиделась на него за это молчание, отвернулась, как только коляска тронулась с места. И ни единого раза не поворотилась, боясь, как в детстве, что если