Ру-бандит - Андре Шамсон

У нас, как обычно, все уже обсуждали случившееся. Кто-то видел жандармов, кто-то слышал выстрелы, и было вполне очевидно, что Ру-бандита убили, когда он пробирался к своему хутору.

Всем хотелось тотчас убедиться в этом, но нас останавливал страх очутиться рядом с трупом лицом к лицу с семьей убитого. Тщетна была наша ярость при мысли, что Ру, возможно, только что погиб смертью солдата; нам стало как будто жаль его.

Мы ожидали, что вот-вот прибудут жандармы, но те появились только в девять часов, когда мы уже начали закрывать двери. Стараясь не привлекать внимания, они прямиком направлялись в Сен-Жан. Лирон заприметил их и, сделав знак остановиться, спросил:

— Сегодня, стало быть, кто-то охотился на горном склоне?

— Время прошло, — ответил бригадир, — охота запрещена.

— Некоторым можно охотиться без разрешения.

Но жандармы продолжали путь, не выказывая желания поговорить. Я стоял на пороге своего дома и, услышав Лирона, тоже подошел с вопросом:

— Вы никого не видели на горе?

— Сегодня никого, — ответил бригадир на ходу.

— Упустили, — сказал мне Лирон, и на этом мы разошлись…

Он был прав; подробности выяснились потом, но мы с самого начала поняли, что произошло… Сидя в засаде у хутора, жандармы увидели, как на пихтовой полянке появился Ру. Бригадир, должно быть, слегка опешил и стал кричать, чтобы Ру сдался, а тот был еще на самой опушке леса, метрах в ста от них. Он тут же бросился в чащу, и жандармы пустили четыре выстрела по нему, но прицелиться толком не смогли: он бежал, да и темно. Ру скрылся, а гнаться за ним посреди ночи они не решились: особого смысла в этом не было, ведь они не знали, как пройти по горам — где срезать, а где легче идти…

Вот почему вид у них был не особо довольный, и говорить они ни с кем не хотели.

В том году зима в горах окончилась скверно. Неделю в нашем краю бушевала пурга. Она пришла из Роккальты и обрушилась на Люзетт, а назавтра Люзетт как будто вернул ее снова в Роккальту.

После этой бури ненастье явилось к нам из Руэрга, и на две недели зарядил дождь, — не осенний ливень, готовый бурым потоком обрушиться с гор и набедокурить в долине, а затяжной моросей, сквозь который изредка, на часок, проглядывает солнце… Сами знаете, в такую непогоду легко заболеть чахоткой, и согреться невозможно — сырость повсюду — на простынях, на стенах, на камине, на каменном пороге. Со снегом погода мягче, меньше зябнешь, а с этой изморосью — дрожишь весь день… И для Ру время было тяжелое: его убежище в горах наверняка затопило…

А зима проходила, унося с собой и снег, и дождь. Больше мы о Ру ничего не слышали и думали, что он не пережил ненастье. Люди говорили:

— Не пошел со всеми и ведь ничего не добился. Наверное, сгинул в горах, а вот с войны, глядишь бы и вернулся.

В начале весны, как обычно, мне предстояло ехать через Совеплан на повозке.

Я вам уже рассказывал, что после зимней распутицы, как только дороги высыхают, мы едем в горы проверить овчарню. Зима всегда наносит вред постройке: срывает кровлю, портит балки, лучше клещей выдирает из дверей крупные гвозди, а самый прочный цемент превращает в мелкий песок. Чтобы починить крышу, двери и ограду овчарни, мы берем с собой кое-какой инструмент. Надо еще везти железную кровать, соломенный тюфяк для нашего пастуха и кухонную утварь: оставишь все это здесь на зиму, считай, пропало — тюфяк сгниет, а котелки проест ржавчина. Но для этой поклажи нужна повозка, а на повозке приходится ехать через Совеплан…

Итак, снова, как и прежде, мой путь в горы проходил через дом Финетт. Мы не виделись с того самого дня, как я пришел к ней с жандармами, и должен признаться, мысль о встрече вызывала у меня беспокойство.

Я думал, стоит ли мне проехать молча, отведя взгляд от хутора, или лучше остановиться и перекинуться с ней словом, как я привык за двадцать лет.

Я злился на ее сына и потому предпочел бы первое, но, с другой стороны, было отчего жалеть эту женщину и даже уважать. В конце концов, у нее, как и у всех нас, отняли сына, и она осталась с двумя дочерьми одна лицом к лицу с суровыми крестьянскими тяготами, непосильными для женщин…

До последней минуты я не знал, как поступлю, и по дороге в Совеплан прикидывал то так, то эдак. Но свернув у родника рядом с тремя тополями и оказавшись перед хутором, я, как обычно, без колебаний, остановил лошадь.

На хуторе все было на своих местах, ничего не изменилось, если не считать непаханных ржаных полей. Финетт стояла на пороге и смотрела на меня, не двигаясь. Ей не надо было заговаривать первой, она и не стала.

Выкрикнув приветствие, я спрыгнул с повозки. Финетт подошла и мы завели обычный разговор. О земле и о скотине, о зиме, которая, верно, напакостила в горных овчарнях, и, наконец, о ясной, но еще не надежной погоде, при которой в долину могли вернуться дожди Руэрга.

Несмотря на мое желание выяснить, что происходило в последние недели, мы ни словом не обмолвились о Ру. Я гадал, знает ли она, что сын жив и прячется в безопасном укрытии, или, напротив, думает, что он мертв где-то в пустынных горах; я наблюдал за ней, пытаясь понять, что у нее на уме.

Вид у Финетт был усталый и, конечно же, грустный. Но она так выглядела всегда, и разгадать причину ее грусти не получалось: вся эта тоска была частью ее натуры.

Мне пришлось уехать, так ничего и не узнав, но после встречи с Финетт я кое-что понял, и в тот день, продолжая свой путь, я беспрестанно возвращался к мысли, что как ни посмотри, а эта война принесла горе в каждый дом.

Об ту пору сын Пажеса, воевавший с первых дней на фронте, вернулся домой на поправку: он был ранен в плечо, что не мешало ему крутиться как белка в колесе, занимаясь бытовыми делами.

Снег в горах полностью стаял, и он решил проверить, сильно ли пострадала от непогоды его овчарня в Пюэлонге. Она стоит на горе намного дальше нашей