Конвой - Торстен Юнссон

Эзра, — это был всего лишь парафраз того, что уже было сказано. У старикана ответственная должность, он сознает эту ответственность, и выражает это осознание пусть и не торжественно, но с известной точностью — как эхо тех инструкций, которые некогда получил сам и которым следует. В парафразе сказанного ранее должен содержаться новый взгляд, в противном случае это излишне.

— Ну поговорить-то наверное можно, — отметил фланелевый юноша. — Не настолько же все торжественно.

— Это можно, — благосклонно ответил Эзра, — это можно.

— Не торжественнее, чем в палате лордов, — продолжал юноша.

— Там не страдают от морской болезни, — уточнил Эзра. — Разница значительная.

— А, — ответил юноша. — Пойдем на палубу и поиграем в шаффлборд, — обратился он к Техасу.

— Да, что еще делать? — сказала МакЛоклин.

— В самое ближайшее время — пообедать, — ответил Банана Джо. — Спать. Гулять по палубе. Пить чай и смотреть, как его пьют другие. Считать, сколько сэндвичей швейцарская малышня зашвырнула под диван. Обнаружить, что и сегодня не находишь в себе силы погрузиться в повествование Гиббона о прошлом, как бы ни старался сохранить прежних повадок. Оглядеться вокруг и почувствовать благодарность за то, что в целом общество, в котором оказался, весьме недурно. Пойти в бар и пить виски с кем-нибудь за компанию. Поесть. Играть в карты в салоне. Выпивать с доктором. Пойти и лечь в эту треклятую кровать, слишком узкую. Лежать на спине и размышлять о том о сем. В целом отдаляться от Британских островов и приближаться к американскому континенту.

— Много всего, но звучит довольно однообразно, — заметила МакЛоклин.

Банана Джо сидел, положив ладони с узловатыми пальцами на обширную поверхность ляжек, и смотрел вслед мадам Гогенлебен, выходившей вместе с молодым французом через дверь на палубу.

— Читать романы, — продолжил он. — Переодеваться. Немного флиртовать с нашим другом из Польши, потому что это пойдет ему на пользу. Бояться смерти по ночам. Молодежь подобными весчами интересуется.

— Нам уже пора начинать? — сказал поляк, взглянув на профиль девушки.

— Что? — спросила она. Она посмотрела на него и сказала — Могу вас научить, как называются все 48 штатов[18].

— Давайте выйдем и прогуляемся перед ланчем, — ответил он.

Он поднялся, и когда они вышли, Эзра переместился на один из свободных обитых чинцем диванов, вытянулся и закрыл лицо старым номером «Йоркшир Пост».

Он лежал и слышал голоса вокруг себя, но они не говорили ничего интересного, и вместо этого он слушал, как волны ровно шумят у борта судна, и, полежав немного, услышал прибой, и вот на пляж приходят они, их много, вокруг него их ноги, их шепот, они уносят его по песку на большом куске парусины и тащат, раскачивающегося, среди деревьев и криков попугаев. Их было много, они несли его, ничего не говоря, и когда он начал волноваться, то услышал, как с шумом втягивает воздух и вместо этого ощутил движение судна. Он сдвинул газету с лица и сел. Прямо напротив него сидела русская дама и тихо, без удивления глядела на него серыми глазами под чистым лбом, незаметно улыбаясь, пока спицы, поблескивая, продолжали мерно двигаться.

— Я храпел? — спросил он.

Она покачала головой, но он подозревал, что это означало не «нет», а «не понимаю», и он опустил голову на плечо, аккуратно захрапел и потом посмотрел на нее, вопросительно подняв брови. Она несколько раз кивнула, не меняя выражения лица. Потом она опустила глаза на вязание.

Прозвучал гонг, и когда девушка и поляк вместе спустились в столовую, Эзра спросил:

— Ну, как прошло?

— Без улучшений, — ответила девушка. — Он ничего не говорит. Но все равно он мне нравится.

— Мисс МакЛофлин очень мила и очаровательна, — сказал поляк.

— Но недостаточно для того, чтобы ее кавалер запомнил, как произносится ее фамилия, — заметил мистер Эзра. — Это фамилия старинная, и консерваторы произносят ее не «Лофлин», а «Локлин». Я отметил, что в этом вопросе мисс МакЛоклин относится к консерваторам. Такие вещи требуют осознанного внимания; то, что она мила и очаровательна, можно заметить невооруженным взглядом. Суп все-таки отдает Великобританией, — добавил он, поводя носом над тарелкой. — Супы — не самая сильная сторона англичан. Что у вас в Техасе за супы? — спросил он нефтяника.

— У нас есть «Хайнц» и «Кэмпбелл».

— М-м-м-м? — ободряюще продолжил Эзра.

— Все что угодно, просто банку разогреваешь. Пятьдесят сортов, не меньше. Мировая вещь.

— Понимаю, — сказал Эзра.

— Navy blue bean soup вкуснее всего, хотя и типичная Новая Англия. Вкуснятина. Разогрел банку — и готово.

— Несомненно, весьма практично, — ответил Эзра. — В Англии такого, вероятно, не водилось?

— Да нет, водилось, — сказал Техас. — Черт меня побери, если они и его по лендлизу не получили.

— Вот таким вот образом, — подытожил Эзра. — Мне кажется, сенатор от Техаса выражается с не вполне характерной для него объективностью. Вы не находите? — и он вопросительно посмотрел на остальных соседей по столу.

5

Когда поляк после ужина поднялся из столовой в салон, он немного постоял у лестницы, чувствуя, как люди проходят мимо, ему хотелось, чтобы кто-то натолкнулся на него, подошел к нему. В комнате горел свет, шторы светомаскировки были тщательно затянуты. Поляк стоял, не ощущая ничего кожей, словно запаянный в прозрачный пластиковый корпус, жесткие стенки которого не мог сломать изнутри.

На палубу вел шлюз из тяжелых полотнищ, который заключил его, пробиравшегося между ними, в совершенно черную темноту, пахнувшую старой тканью. Потом он оказался среди огромной полутьмы и шума волн.

Ближайшее к «Бараме» судно вырисовывалось в темноте высокой тенью, и когда корпус поднимался и опускался на волнах, оно пульсировало, как медленное сердце на экране рентгеновского аппарата.

Далеко за кормой молочно-белым вырисовывался нос идущего следом судна, разрезающий волны. Другие суда конвоя утонули в темноте, и здесь на корме был только ночной ветер, мглистый и сырой. С подветренной стороны чувствовалась близость освещенного салона, сквозь шум слышались голоса, но на ветру одиночество было полным и холодом проникало в грудь.

Поляк поднялся на верхнюю палубу и сел на скамью возле трубы, где было тепло.

Сложнее всего смириться с тем, думал он, что все это творится в мире так буднично. От иных виденных мною и занимавшихся этим несло подвалом, как от длинных, белых, тянущихся наощупь и быстро растущих, покрытых волосками ростков картофеля в темном влажном помещении, но большинство работавших убийцами в лагере смерти выглядели как обычные люди без особенных убеждений. Они наверняка как-то медлили поначалу, непосредственно перед первым разом или сразу после; но потом это делалось чем-то обычным, становилось способом продолжать жить, повседневностью.

Совершенно в рамках повседневного и