Конвой - Торстен Юнссон

— Я уже подрывался два раза торпедами. Один раз в Ла Манше, я вместе со всеми попал в шлюпку, это ерунда была. Один раз перед Гибралтаром. Тогда целый крейсер разлетелся к чертовой матери. У меня были ожоги, от пара; я мало что помню, в основном, что ожоги стали давать о себе знать и я удивился, что их так много. С этим я долго провалялся. Потом доктора сказали, что я подвыдохся совсем. Не физически, сила и рост прежние, а похоже на то, что называется battle fatigue[20]. Я и правда от этого устал, это правда.

Сквозь звук его голоса доносился плеск волн. Он продолжал:

— Для повседневного использования вполне all right, но если дойдет до дела, на меня нельзя положиться. Странно это осознавать.

Вода и темнота; поляку нечего было ответить.

— Мне нужно рассказать, — сказал О’Коннор. — Дело не только в службе. Я был женат, жил в Хэмпстеде. Нас там разбомбили, сразу как я первый раз вышел в море. Мы очень неплохо жили, домик и сад, и девочка это очень тяжело перенесла. Она меня сильно моложе, но характер жесткий. Когда я вернулся, заметил, что она ходила и злилась, а я не понимал, уйма народа ведь так же пострадала. Она переживала, как будто это специально прицеливались. Потом я опять уехал, дома только пару дней провел, и нам, собственно, вместе было делать особо нечего. Потом я приехал домой второй раз, это после взрыва гибралтарского, и когда я приехал, то пошел искать адрес, который она указала в последнем письме, довольно давно. Дома уже не было, целиком разнесло. Я остановился и оторопел, потому что, ясное дело, думал, что она умерла, но в конце концов нашел одну женщину, та жила поблизости и знала жену. Рассказала, что она была внизу, в метро, когда это случилось. Потом ее не видели. Я стоял с сумкой и делать было нечего, кроме как отправиться обратно в часть. Поезда до утра не было и мне некуда было пойти, и я ходил и размышлял, и думал то одно, то другое. Когда добрался до места, меня ждало письмо, она писала, что все кончено. Со мной не везет, писала она.

— Вы еще встречались с ней?

— Черта с два, — ответил О’Коннор. — И в каком-то смысле она права. Теперь я в Канаду, инструктором по гимнастике в часть. А после войны не знаю. Мы не разведены, но все кончено. Она не переменится, она не из таких. И теперь, когда этот рейс подойдет к концу, почувствуешь себя в большей безопасности, чем за все последние годы, но толку от этого никакого.

Безопасность, собирался сказать Боровский, если уж на то пошло, где-то не здесь, но какой смысл это обсуждать. Он сказал:

— Потихоньку все образуется.

— Да хрена там, — ответил О’Коннор, внезапно разозлившись. — Я же сказал, что знаю, что она не вернется, и чертовски правильно сделает.

— Я имел в виду, что нельзя сказать, какой будет жизнь через пару лет, — сказал поляк. — Для меня пять лет назад она была совершенно другой. С тех пор со мной много чего произошло такого, чего бы мне и в голову не пришло, а еще через пять лет…

— Да, — сказал О’Коннор. — Может статься. Но мне с этого радости мало. — Он помолчал и добавил: — У меня никого нет. Поймите: никого! Поймите вы: никого!

— У меня есть товарищи, оставшиеся в Польше.

— У меня есть товарищи, оставшиеся на дне моря. Скажите правду, — взорвался он. — У вас никого нет.

Боровский молчал. Затем сказал:

— Это правда. У меня никого нет.

О’Коннор вытянул ладонь под начавший моросить косой редкий дождь.

— Я одет как следует, еще останусь ненадолго. Но на вашем месте я бы пошел внутрь.

— Да, наверное, — ответил Боровский. — Приятно было поговорить, — добавил он.

— Немного прочищает, — сказал О’Коннор, и после недавней внезапной горячности его голос снова стал низким и медлительным. — Доброй ночи, завтра, наверное, будет еще один день.

Поляк пошел к лестнице и когда он прошел через плотный шлюз из полотнищ, свет ослепил его.

Он немного постоял в салоне, глядя на карточные столы: за одним Банана Джо, девушка — МакЛоклин — Техас и русский; за другим швейцарец, доктор, молодой англичанин и господин в серо-коричневом костюме; за третьим пять-шесть британских моряков вместе с обеими девицами из Лондона, на нем кучками лежали монетки. Отражатели, крепившиеся к плечам спасательных жилетов, красными глазами светились на полу.

Банана кивнул, но Боровский не пошел к столу. Когда глаза привыкли к свету, он отправился по коридору к своей каюте.

Потом он разделся, лег и подумал о человеке, сидевшем где-то над ним и копавшемся в мыслях среди темноты и частого дождя.

Каюты не закрывались на ночь, и он слышал тихие голоса и скрип деревянной лестницы; и сквозь все это пульсировал небыстрый стук машин. Это четвертый день на борту, впереди еще минимум две недели. У тебя, подумал он про человека, сидевшего перед ним в темноте, и у меня тоже.

Лампа медленно крутилась на подвесе взад и вперед, и он выключил ее, чтобы не видеть тени, поднимавшейся в ногах кровати и вновь каждый раз опускавшейся, так и не прыгнув.

Когда он лег на бок, положив ухо на подушку, то ближе и четче услышал, как плещется у борта судна вода; и медленными мерными наплывами она наплескала на него сон.

Тогда темная фигура бросилась на него и упала сверху во весь рост, мягкая, полубестелесная, затягивая цепь на его горле, душа, и в темноте он с колотящимся сердцем сел на кровати и разорвал то, что сдавливало шею. Прошло несколько темных мгновений, пока он увидел свет, пробивавшийся из коридора над занавеской, и деревянные кольца, на которых она висела, и кувшин с водой, слабо поблескивавший в подставке на стене.

1

Дама в черном платье, показавшаяся в столовой в первые дни, но потом исчезнувшая, относится к пассажирам из гражданских, большей частью остающихся в каютах. В списке пассажиров «Барамы» она значится как миссис Флоренс Дикон, натурализованная гражданка Великобритании, и ей, как и ее работодателю, возведение солидной буржуазной защитной стены, связанной с этим именем, стоило немалых усилий. Она — единственный пассажир на борту, запросивший при заказе билетов через контору Кука отдельную каюту, и когда она уединилась там, то следовала плану, который держала в резерве с самого начала. Причиной же этому послужила ошибка, главную роль в