Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
— Не хватает еще промокнуть, — ворчала баба Дуня, которая, измучившись бесконечной ходьбой по колдобинам, уже десять раз прокляла собственное любопытство. — Эй, милок, — обратилась она к кудрявому парню на велосипеде и с магнитофоном под мышкой, — как нам целительницу тут сыскать?
Выяснилось, что ни Васильевна, ни баба Дуня путем не знают, где же именно находится дом знаменитой Райды.
— А вон, на горе, — махнул рукой велосипедист и скрылся за углом, таща за собой, как шлейф, звуки модной песни «Ксюша, Ксюша, Ксюша, юбочка из плюша…».
— Давай под деревом постоим, — предложила Васильевна, заслышав, как урчит в небе.
— Ничаго, поспеем, — ответила баба Дуня и принялась поторапливать Марину, которая, завидев людей, и вовсе перестала двигаться.
С неба упали первые крупные капли, и в воздухе тотчас запахло прибитой к земле влажной пылью. Невесть откуда налетел ветер и стал выкручивать ветки деревьев.
— Давай, дочка! Давай! — повторяла Васильевна, которая с неожиданной прытью стала двигаться по направлению к Райдиному «замку», таща за собой Марину.
В один миг на улице наступила темнота, вдруг озарившаяся всполохом молнии, а через пару секунд раздался такой сильный треск, что бабе Дуне показалось, будто земная твердь раскалывается пополам. Старуха, всю жизнь прожившая в деревне и знающая о грозах не понаслышке, остановилась будто вкопанная и принялась креститься.
Ливень обрушился неожиданно, да не обычный, которого ждут в летнюю жару крестьяне и огородники, а густой и беспощадный, смывающий все на своем пути. По дороге, поднимающейся на склон, с неистовой силой бежала вода, не позволяя путникам скоро подняться. Когда же наконец они достигли высокой, покрытой штукатуркой ограды и отыскали ворота, в небе вновь засверкала молния.
Перепуганная Васильевна принялась требовательно надавливать на кнопку звонка, проклиная Марину, подлость мужичьей породы, а заодно и бабу Дуню, что затеяла весь поход. Она трезвонила вновь и вновь, уже отчаявшись ждать, но когда ей стало казаться, что за воротами и в самом доме никого нет, дверь плавно открылась.
На усыпанной гравием дорожке стояла девушка, удивившая старух не так своей худобой (тощих девок во все времена хватало), как чудной прической. Волосы на голове у худышки были до того коротки, словно она только что переболела тифом.
— Ой, — осела баба Дуня, но тотчас взяла себя в руки. — Нам бы, дочка, к целительнице. Пять километров шли, вымокли. Вот наша болезная.
И она вытолкала вперед Марину.
Лысая девушка без тени сочувствия оглядела собеседницу и жестом пригласила бабок войти. Они же, стараясь придать своим лицам просительное выражение, двинулись следом, дивясь по пути на роскошный и пышноцветный сад, в котором то тут, то там глыбами лежали крупные гладкие валуны (убрать, что ли, некому), а также стояли чудные статуи — люди не люди, звери не звери.
Тощая завела их в дом и, не проронив ни единого слова, предложила присесть. Изумленные происходящим, старухи робко примостились на краешке кожаного дивана, а упрямая Марина так и осталась стоять в сторонке, но им стало уже не до своей подопечной.
Баба Дуня, точно так же как и Васильевна, отродясь не видала таких больших и богатых комнат, потому смотрела по сторонам во все глаза, стараясь на всю жизнь запомнить увиденное.
Зал по размерам превосходил не то что правление колхоза (если убрать внутри его все стенки), а даже клуб в центральной усадьбе. Множество окон, сужающихся кверху по форме луковицы, застеклены не простыми, а разноцветными стеклышками, притом на каждом окне изображалась своя какая-то картина — то всадник на лошади, то простоволосая дева, то драка на кольях. Стены в комнате мрачные, но красивые и сплошь увешанные большими картинами.
— Глянь, Васильевна, — хихикнула соседка, указывая пальцем на портрет толстой голой женщины. — Срамота-то какая.
— Да ладно тебе, Евдокия, — отмахнулась та, дивясь на пушистые ковры, сплошь застилающие дубовый пол. — С нас вон вода текеть. Чего делать-то?
Но баба Дуня только пожала плечами.
В углу комнаты сверкал лаком молочного цвета рояль, на котором в необычной вазе благоухал букет. В комнате вообще стояло много цветов, но только не они вызвали интерес любопытной бабы Дуни, а вазы, расставленные на специальных подставках. Она никогда не видела, чтобы фарфор имел столь затейливые рисунки — тут и диковинные драконы, и узкоглазые человечки в разноцветных халатах, и райские птицы. Словом, есть на что поглазеть. Однако долго любоваться старухе не пришлось, соседка больно ткнула ее локтем в бок.
— Хватит пялиться, Евдокия, — шепнула та. — Вон целительница спускается. Давай встанем, поздороваемся.
С некоторым сожалением баба Дуня напоследок окинула взором комнату, где она не успела рассмотреть еще тьму интересных вещей, и угодливо вскочила, заметив, как по неосвещенной лестнице тяжело спускается женщина.
Странно, но таинственная Райда не имела в своем облике абсолютно ничего демонического. Если уж очень цепляться, то можно сказать, что женщина обладала более тучной фигурой, чем многие другие, не наделенные необычными талантами свыше. Как большинство толстячек, она носила пышную прическу, собирая черные и кудрявые «мелким бесом» волосы в хвост на макушке. Глаза целительница подводила на египетский манер, губную помаду использовала ярчайших оттенков, а чтобы замаскировать свои формы, носила развевающиеся балахоны, — в общем, ничего сверхъестественного. Однако ожидающим чуда старухам внешний вид Райды показался столь необыкновенным, что они, сложив руки, как для церковного благословения, принялись кланяться и елейно улыбаться. Они испытывали единственное затруднение, не зная, как обращаться к столь незаурядной личности. Чуть поколебавшись, Васильевна решила остановиться на «матушке» и запричитала тоненьким голосом:
— Матушка! Благодетельница! Не откажите болящей убогой девушке!
Целительница деловито взглянула на стоящую в стороне Марину, сохраняющую на лице абсолютно безучастное выражение, но удивилась не так ее равнодушию, как наряду «болящей».
— Она что у вас, и впрямь убогая? — переспросила Райда. — Если дурочка от рождения, то тут я вам ни в чем помочь не смогу.
— Не дурочка!
— Не от рождения!
Старухи тараторили, перебивая друг друга. Они принялись сбивчиво рассказывать о том, как Марина выбрела из леса, как они спасли ее от верной погибели, приютили, обогрели. Васильевна предположила, что над несчастной надругались, и вот теперь она превратилась в окаменевшую молчунью.
— Так она не внучка ваша? — подняла Райда выщипанную бровь.
— Какой там внучка, — закрестилась Васильевна, дети и внуки которой, слава Богу, жили в большом городе и не шлындали по лесам в драной одежде.
— Чужая она нам, — пояснила баба Дуня доверительным голосом. — Не знаем, как звать, а приютили из одной только доброты.
И она изобразила на лице своем сладкую улыбку, которая как бы иллюстрировала сказанное.