Кабак - Василий Викторович Казаринов

- Ах, эти сигаретки!.. В них что-то такое подмешивают. Наверное опиум... Безумно возбуждает чувственность.

- Испугался твой кавалер?

- О, да! - расхохоталась она. - Я ему сказала, что немножечко больна сифилисом.

Они отыграли эпизод, как положено, но ни бармен, ни окосевший кавалер не польстились на сочные наживки, поклевка оказалась мнимой.

Посидев еще с полчаса, они пришли к обоюдному согласию: ловить рыбу в этой мутной от сигаретного дыма воде больше не имеет смысла.

- Похоже, никто не предпринимает попыток подтвердить наш ангажемент, - грустно вздохнула Муся.

Чтобы хоть как-то сохранить артистическую форму и ощущение текстового материала, все эти две недели они исправно пили, не так, чтобы много, зато регулярно и последовательно.

Ложились рано, но засыпали только часам к трем ночи. Муся все чаще вспоминала про его отъезд.

- Ничего. Скоро выспишься.

- Ты думаешь?

- В поезде выспишься... Ты ведь скоро уезжаешь. Совсем скоро. Всего несколько дней осталось.

- Я тебе стану писать. И звонить.

- Не надо.

- Почему?

- Потому что я просто приду на вокзал, подниму руку, когда твой поезд тронется. И на этом все кончится. Должно кончиться.

- И это будет все?

- Да. Больше ничего не будет. Все. Я сплю.

Она мгновенно заснула.

Он встал, подошел к окну, приподнял тугую щеколду, толкнул створку.

Ночной воздух имел специфический - влажный, с примесью чего-то креветочного - запах, такой когда-то стоял под низкими, закругленными сводами «Ямы», пивной на Пушкинской.

Он набрал полные легкие пивного воздуха и заорал в темноту:

- Мотор!

Хриплым лаем отозвалась уличная собака, невидимая, она слонялась в дальнем углу двора, где, постепенно формируясь, уплотняясь и приобретая очерк человеческой фигуры, прорастал медленно бредущий через детскую площадку человек.

- Ты что? - голос у Муси сонный, расслабленный. - Заела тоска по работе?

- Возможно... Но дело не только в этом.

- А в чем?

Мы можем вмешиваться в сюжет, отыскивая этого сукиного сына, только в одном случае - покуда мы в тексте, внутри его, объяснил он. Этот психопат, далеко не дурак, он дело знает крепко: вытолкнув нас за рамки кадра, он переводит нас в категорию зрителя, обычного городского зрителя, который привык довольствоваться малым: яичница по утрам, давка в метро, служебная рутина, козел-начальник, нытье жены по поводу безденежья - ах, вялая ее изможденная грудь, ранний ее климакс! - бледнолицые дети, анемичные и бездарные, а с получки маленькая заначка на пару свежих кассет; вот тебе и наше маленькое городское счастье: ткнул их в плэйер, сиди и смотри, зная наперед, что ни черта - ни там, в поле экрана, ни в себе самом - ты изменить не в состоянии...

- Нет, амплуа зрителя не по мне.

 В инциденте на перекрестке был виноват он.

Возможно, следовало бы перед выходом из дома выпить кофе и прийти в себя, взбодриться. Возможно, вовсе не стоило садиться за руль - дойти до сберкассы, куда он собрался, подавив в себе городские инстинкты, чтобы внести квартплату, можно было бы и пешком. Возможно, при подъезде к перекрестку следовало сбросить скорость. Еще бы лучше вообще никуда не ходить, лежать с Мусей в постели и видеть сны, успел подумать он.

Если бы, да кабы, во рту выросли б грибы - сослагательное наклонение только затем и существует в языке, чтобы провоцировать душевные терзания по упущенным возможностям.

Справедливости ради, на него стоило бы еще раз опереться: если бы водитель маленького симпатичного джипа, испугавшись несущегося на него полусонного «жигуля», ударил по тормозам, то они наверняка бы куковали у ближайшего фонарного столба в ожидании «скорой помощи». Однако водитель джипа вдавил педаль газа в пол, и левая фара «жигуля» просвистела буквально в нескольких сантиметрах от его «запаски», укрепленной на задней стенке кузова.

Машину занесло, и Панин едва не протаранил ларек с напитками.

Утерев пот со лба, он безуспешно пытался поймать кончиком сигареты язычок зажигалочного. пламени, наконец настиг его, пару раз глубоко затянулся и вышел.

Хозяин заведения тоже покинул свою бронированную цитадель, при виде которой старик Маннергейм бы не смолчал; напару они оценили возможные последствия неосторожного вождения.

- Вот что бывает, когда не похмелившись, садишься за руль, - извинился Панин.

- Так похмелись, идиот! - мудро посоветовал палаточник.

Это был избыточно тучный молодой человек лет двадцати пяти: короткая стрижка, маленькие злые глаза, слишком широко расставленные, многострадальный боксерский нос и нездоровая кожа лица, фактурой напоминающая размягченную скорлупу грецкого ореха, словом, симпатяга.

Краем глаза Панин отметил: джип стоит, прижавшись к бордюру метрах в двадцати за перекрестком, хозяин задумчиво курит, исследуя кузов на предмет ссадин и царапин. Он в светлом, ласкающим щиколотки, просторном плаще с опавшим хлястиком; широкая фетровая шляпа песочного оттенка сидит на голове уверенно и изящно; выбери он тона одежды в темном спектре, можно было бы предположить, что в Агапов тупик заглянул на огонек итальянский гангстер.

Что-то в его осанке, в характере неторопливых и плавных, заторможенных движений было до боли знакомое.

Он поднял лицо и посмотрел в сторону палатки. Панин не узнал его сразу, потому что видел всего раз в жизни, и тогда гангстер был без одежды, тогда, на пляже в Строгино.

Панина прошиб холодный пот.

Идиот, сказал он себе. Ведь это именно тот человек, который, оставаясь вне сюжета, тем не менее может в нем сориентироваться. Возможно, он - одна из последних возможностей связать концы с концами и выйти к смыслу. Его братья существуют в тексте, один из них, по крайней мере, точно - тот, что лежал на мостовой под простыней. Этого седого человека давно надо было начать искать - его, а не шляться по кабакам и разыгрывать дурацкие сценки. Искать повсюду - по кабакам, борделям, игорным домам и прочим заведениям, уважаемым в той среде, к которой седой, по всей видимости, принадлежит.

Но он нашелся сам. И вот стоит на той стороне улицы.

- У тебя пиво есть? - спросил Панин лавочника.

Тот неприветливо двинул огромным спортивным плечом: он боится, что пиво такому придурку не поможет. Такому придурку нужен глоток чистого «Рояла», однако спирта у него нет - городское начальство возражает против торговли спиртом, можно нажить неприятности.

- Я не собираюсь оттягиваться пивом. Я сохраню его на память. Дай банку «Карлзберга». Нет, не эту,