Барбара - Йорген-Франц Якобсен

Фактор присвистнул:

– Отнюдь – пасторша.

– Ей-богу, – сказал Самуэль Миккельсен, – поведение у нее было приличным, и даже изысканным, как у королевы. А еще она была ко всем добра и ласкова. Как сказала недавно Анна Софие: Барбарой быть нелегко. Вокруг нее все увиваются. Она уж такая: всех обольщает – да и сама обольщается. Мне часто кажется, что она – как ребенок…

– Хорошенький ребенок: двадцати восьми лет, замужем за пастором и самая большая бесстыдница в наших краях! – отозвалась Армгард.

– Да-да, – согласился соренскривер. – А ведь Самуэль прав. Ребенок – но этот ребенок явно опасен.

– Ах, этот мир! Да, у каждого своя история. А вот скажи-ка мне, Самуэль: сам-то пастор был каков?

– Сейчас расскажу, тетушка Эллен Катрине. Г-н Нильс был человеком исключительно честным и порядочным, по натуре мирным. Он всегда уступал, пытался закрывать на что-то глаза. Как я уже сказал, она его любила, но постепенно его податливость начала ее раздражать. Тогда он решил переменить тактику и отвечать жесткостью на жесткость. Но это лишь распалило ее упрямство. Они стали драться. Рассказывают, что однажды она запустила в него подсвечником. Постепенно пастора все начали жалеть, особенно его сторону держали слуги. И положение в Янсаджери начало становиться все запутаннее и запутаннее.

Голос лёгмана был басовитый, грубоватый. Он напоминал тихое мычание коров в стойлах или поскрипывание двери хлева на деревянных петлях. Слова казались простыми – даже простоватыми. Но на его Юпитеровом лице отражалась прекрасно сдерживаемая игра доброты, ироничности и ума.

– И вот однажды, – продолжал он, – Барбара сказала г-ну Нильсу что-то уж совсем непотребное – при всем честнóм народе. Насмехалась над ним и все в таком духе. Этот приличный малый не знал, что и поделать. Пытался успокоить ее – да этим только пуще раздразнил. И в конце концов она его ударила. А у них был работник по имени Кристоффер – настоящий богатырь. Он тогда не стерпел. И вот он вдруг входит, хватает Барбару и выносит из дому!

– Работник схватил пасторшу? – переспросила фру Матильде.

– Да.

– Боже мой! И что она сказала?

– А что бы она сказала? Он ее понес, как ребенка. Наверно, она опешила. А неладное почуяла лишь тогда, когда он занес ее за усадьбу. Она в его ручищах была просто былинкой. И тут он ее окунул головой в бочку со старой мочой. Да так и оставил.

– Неужели он и вправду так поступил? – начали расспрашивать все.

– Кристоффер сам мне это рассказывал, – ответил лёгман.

Тут с фру Матильде сделался небольшой припадок, и ей пришлось вынуть флакон с нюхательной солью:

– Господи! Я бы на ее месте после такого всю жизнь не смела людям на глаза показываться!

– Действительно, это было совсем конфузно, – ответил Самуэль с достоинством, посылая снисходительную улыбку бытию, которое порой отличалось такой прискорбной суровостью. – За ней же все слуги высыпали – и они от этого, прямо сказать, опешили.

И он вновь улыбнулся, совсем слабо:

– Потому что видеть пасторшу в таком положении – это, скажем так, необычно.

– А кто ее оттуда вытащил?

– Кристоффер эту бочку опрокинул, а пасторша потом уж сама выбралась.

– И тогда она стала как шелковая? – поинтересовался соренскривер.

– Она была вне себя от ярости. И услала всех слуг вон из дому на целый день. А г-н Нильс, бедняга, тогда уж испытал на себе всю мощь ее любви: он должен был помочь ей отмыться. Восемнадцать ведер воды – столько, говорят, ему пришлось натаскать для нее из реки. А дело было летом, в субботу, после полудня. И на следующий день у него проповедь в Мидвовской церкви. А Барбара… Когда слуги вернулись, она была любезна и мила, как ни в чем не бывало. Кристоффер сам пришел ко мне с повинной. Я рассудил, что ни г-н Нильс, ни Барбара не захотят судебного дела по этому случаю. Так оно и оказалось. Кристоффера я оставил у себя и от него узнал много насчет того, как обстоят дела в Янсаджери.

Воцарилось ошарашенное молчание. Слышался лишь стук вязальных спиц.

– Так вот какова королева, о которой ты говоришь, – наконец сказала Армгард.

– И все равно она королева, – ответил лёгман. – Через три дня я собрался плыть на лодке в Торсхавн. Тут пришла Барбара и спросила, можно ли ей со мной. Правда, тогда я сказал, что не могу ее взять, – хотя вообще не люблю отказывать кому бы то ни было. И это, кажется, ее до крайности поразило! Да, вот такая она – Барбара!

– А ведь, в сущности, удивительно, как Барбара после этой истории не сделалась еще большим посмешищем, – заметил г-н Венсель. – Казалось бы, после такого даже самая прекрасная женщина была бы совершенно уничтожена…

– А почему не наоборот? – полюбопытствовал соренскривер.

– Уф, нет! – воскликнула фру Матильде.

– Это показывает, какая она старательная, – заметила Анна Софие.

– Да она, черт возьми, просто дала людям другие поводы для разговоров, – пояснил фактор, – потому что вскоре она человека убила!

– Примерно год спустя, – смиренно поправил лёгман. – Это было в ноябре. В одно воскресенье пастор приехал к нам и читал проповедь в Сандавовской церкви. Тогда стояла оттепель и шел дождь, но днем подморозило, и на всех дорогах и тропинках сделался гололед. А пастор хотел, по своему обыкновению, вечером поехать домой. Как мы его ни отговаривали, все впустую: ему удалось настоять на своем. Ведь как бы Барбару он ни раздражал, ей все равно не нравилось, когда он заставлял ее сидеть дома в одиночестве.

– И пастор сел на коня и поскакал, – продолжил лёгман, – а чем дело кончилось, всем известно. На Мидвовских песках конь оступился на скользком камне, г-н Нильс упал и сломал ногу. Говорят, Барбара в первое время была с ним очень ласкова и так заботливо за ним ухаживала, что казалось – они сдружились крепче, чем прежде. Но потом ей, видимо, приелось такое однообразие. Пастор шел на поправку и уже мог сидеть, положив больную ногу на стул. И вот однажды вбегает один из их работников и говорит, что к причалу пристает какая-то незнакомая лодка. «Это, наверно, из Торсхавна господа», – добавил он. А Барбара, до этого сидевшая с г-ном Нильсом, – порх к окну! – она же такая! – и по неосторожности опрокинула этот стул, так что больная нога пастора ударилась об пол и сломалась вторично. Тогда они отвезли пастора к торсхавнскому цирюльнику, но он только напортачил, началось воспаление, и г-н Нильс не выжил.

– Да, Самуэль, – отозвалась Армгард, – и вдова безутешно скорбела!

– Ну, насколько безутешно, не знаю, но что она горевала, все видели.

– Конечно, горевала, –