От-кутюр: жизнь среди легенд высокой моды - Колетт Масье
Месье Жану предоставлена честь — и тяжелая обязанность — представлять модели Мадемуазель. Ни за что на свете не хотела бы быть на его месте. Она бывает слишком сурова, а зачастую — непредсказуема. Поздравления, благодарности, поощрения — не ее стиль. Никогда не забуду, как во время подготовки коллекции месье Жан показывает ей только что законченный мной костюм. Мадемуазель — сухим тоном:
— Месье Жан, вы ухо́дите, а я буду общаться с девушкой, которая сделала костюм.
Отчетливо помню именно этот момент и дурное предчувствие. Она поворачивается ко мне и заявляет:
— Он ничего не понимает, так что сейчас вы внимательно слушайте то, что я говорю.
Пока говорит со мной, она режет и перекраивает костюм у меня на глазах, к моему ужасу. Чем больше она кромсает, тем больше распадаюсь на куски я, ведь завтра день показа. У нее такая мания — взмахи ножницами. Более того, пара ножниц всегда висит у нее на шее. Все ее внимание сосредоточено на изнанке рукава в области подмышки. Она хочет, чтобы пиджак не топорщился.
После того как Мадемуазель ушла, вернувшийся месье Жан спросил меня:
— Что она тебе наговорила?
Не совсем понимая, что ответить, я слышу собственный голос:
— Только о том, что мне нужно сделать после внесенных ею изменений.
Месье Жан не слишком верит: он догадывается, что пара едких замечаний неизбежно сопровождала весь этот процесс!
* * *
В этот период я не считаюсь со своим временем, отдаваясь работе без остатка. Иногда возвращаюсь к родителям поздно, что особенно раздражает не такую уж нежную мать. С тех пор как я начала работать, она забирает мою зарплату, оставляя лишь немного карманных денег. На них не разгуляешься, ведь мне платили 75 сантимов в час как ученице...
Когда по вечерам я подрабатывала и шила костюм, чтобы помочь подруге, мать ворчала и требовала оплатить электричество. Что правда, то правда — мои родители никогда не купались в золоте.
Я родилась в Кетревиль-сюр-Сьен, в Нормандии. В то время мой отец был начальником железнодорожной станции. Свои первые шаги я сделала на вокзале. В том симпатичном домике, о котором осталось мало воспоминаний и который с тех пор заброшен.
Не знаю почему, но когда мне было четыре года, родители переехали в Париж. Это не самое светлое воспоминание моего детства, потому что, тоже не знаю почему, мы оказались в настоящих трущобах в районе Арз-э-Метье. Жили в крошечной комнате. Мы с сестрой спали на другом этаже, в маленькой каморке, которую отец по вечерам запирал на висячий замок. Нас было четверо детей, и жилось несладко.
Мама была женщиной с тяжелым характером. Папа же, напротив, гораздо мягче. Он был очень скромным, мало говорил, но я его обожала. К сожалению, мы виделись реже, чем хотелось бы, поскольку он работал ночную смену на заводе Simca [6].
С ранних лет я поняла, что не стоит задавать вопросы. Трудности, через которые проходили мои родители, нас не касались. Вероятно, это были семейные тайны, ключей к которым у меня так и не появилось. Я не помню, чтобы они обменивались нежными жестами или словами. Период Арз-э-Метье закончился, когда мама обратилась за помощью к аббату Пьеру. После этого нас переселили в большое здание в 17-м округе, которое было реквизировано.
Наше бедственное положение, вероятно, помогло закалить мой характер, сделать его дисциплинированным и волевым. Я очень рано поняла, что не хочу жить так, как они. Я стремилась к другому: к семье, домашнему очагу, браку по любви. И этот брак состоялся 30 декабря 1967 года. С Жилем мы познакомились в автобусе. Довольно быстро стало очевидно, что наши отношения будут серьезными. И в отличие от многих мужчин своего поколения, Жиль никогда не ставил под сомнение мою карьеру. Я была этому рада, потому что действительно любила свое дело.
Сегодня, оглядываясь назад, я даже могу сказать, что Жиль был поддержкой на протяжении всей моей профессиональной жизни. Поддержкой и прекрасным советчиком, который, в отличие от матери, верил в меня. Как сложилась бы моя карьера, если бы я не встретила его? Трудно сказать, но это, несомненно, был бы другой путь.
* * *
Выйдя замуж в двадцать один год, я никогда не буду удостоена звания catherinette [7]. Каждое 25 ноября головы двадцатипятилетних девушек украшают шляпками, специально созданными для этого случая модистками, и это сопровождается маленьким празднеством. Надо сказать, это чествование, пусть и веселое, не пользуется единодушной поддержкой среди восхваляемых таким образом молодых женщин. Иногда к мероприятию присоединяется Мадемуазель, и тогда мы спускаемся в салоны. Не может быть и речи, чтобы попросить ее подняться в мастерскую. В ее присутствии никто не чувствует себя по-настоящему спокойно, так как никогда не застрахован от какого-нибудь замечания. Например, Мадемуазель ненавидит брюки. Горе той, которая осмеливается их носить. Также нельзя носить пояс-цепочку, как у Мадемуазель. Она не выносит, если кто-то копирует ее стиль. Но ее главный ужас — беременные. И мы выстраиваемся так, чтобы их спрятать. А что уж говорить о груди, — Мадемуазель испытывает к ней настоящее отвращение, которое заставляет нас утягивать грудь манекенщиц с помощью бюстье.
Вы, наверное, уже поняли, что у Мадемуазель есть свои причуды. Например, привычка машинальным движением резко одергивать свою юбку. Как будто боится, что кто-то увидит ее колени. В ней чувствуется некоторая черствость, вероятно, связанная с одиночеством. Все мужчины, которых она любила, умерли. Многие из ее настоящих друзей, таких как Жан Кокто или поэт Пьер Реверди, тоже. Ходят слухи, что она очень близка с
Ознакомительная версия. Доступно 7 из 36 стр.