Домик в бамбуковых зарослях - Анго Сакагути

Их пути не пересеклись, и Бонта не обратил на женщину особого внимания и не разглядел ее лица, но через некоторое время Рюдзэн вдруг обронил: «Это она. Моя женщина. Зовут Томая Юра». На самом деле еще до этих слов, в те несколько секунд молчания, прежде чем Рюдзэн заговорил, в воздухе повисла какая-то смутная грусть, позволившая Бонте догадаться. Да, он уже ощущал густую меланхолию, рябью расходившуюся кругами в тусклых сумерках, и короткое молчание перед словами Рюдзэна показалось ему невыносимо долгим. Так что, услышав эти слова, он не обернулся немедленно.

Все же он обернулся чуть позже, но вгляделся не в удаляющуюся фигуру женщины, а в лиловые очертания гор, тонувшие перед нею в надвигающихся сумерках, – и повернул голову обратно. Тем не менее, насколько он мог заметить, женщина была одета в юката[5], и то, как она его носила, определенно выдавало в ней человека, пожившего в городе. Вот и все, что он успел разглядеть. Они снова зашагали по узкой тропе, и хотя в поведении Рюдзэна ничего не изменилось, он был таким же отрешенным, как всегда, но в сердце Бонты зашевелилась глубокая печаль, долго не желавшая его покидать.

Вообще, в последнее время Бонта не мог не замечать, что в отстраненной манере Рюдзэна неуловимо проскальзывает нечто мрачное. Бонта решил про себя, что дело, наверное, в женщине, и от этого ему стало еще более тоскливо и одиноко. Но, даже выпив саке на источнике, Рюдзэн больше не обмолвился о женщине ни словом.

Незаметно приблизился сезон праздника Бон[6], и по ночам на горе не умолкал барабанный бой, сопровождающий праздничные танцы. В этих краях праздник Бон отмечали в августе, когда лето уже клонилось к закату и даже в стрекоте цикад слышалась глубокая тоска.

Однажды утром Рюдзэн получил известие из соседней деревни примерно в пяти ри отсюда: там в богатой семье скоропостижно скончался один из сыновей, его давний знакомый, и монаха позвали на ночное бдение с отпеванием[7]. Рюдзэн уехал, рассчитывая пробыть там сутки. Бонте предстояло встретить ночь в одиночестве, и он почувствовал невыносимую тяжесть сгустившейся темноты, в которой тонул стрекот цикад. Он подумывал пойти в знакомую забегаловку и напиться, но чувствовал, что этого будет мало, поэтому просто бесцельно сидел в пустом главном зале храма. Он зажег масляную лампу, потом пересел, потом снова встал и принялся бродить взад-вперед по холодному полу, пока не наткнулся на покрытую пылью табличку с посмертным именем[8]: «Мирянин Донсо из храма Канранъин».

Он задумался, снова сел и, прежде чем осознал это, начал бормотать сутры, как будто во сне. Он не был монахом, но изучал в студенческие годы индийскую философию и смутно помнил наизусть пару коротких сутр. Вообще, само появление таблички было немалой загадкой для Бонты, тем более что ранее Рюдзэн рассказывал ему странную историю о прежнем настоятеле этого храма. Тогда она показалась ему нелепой и смешной, но сейчас, когда не с кем было посмеяться, образ прежнего настоятеля предстал без тени комизма. Поэтому Бонта не стал смеяться, а вместо этого сел прямо, как монах, и начал декламировать сутры. История же была такова.

Предыдущий настоятель, весьма ученый старый монах, любил выпить саке и полакомиться вареным осьминогом. Чтобы раздобыть средств на выпивку, он нередко устраивал азартные игры прямо в главном зале – в буквальном смысле слова собирал храмовые деньги[9]. Всякий раз отправляясь в город, он с радостью привозил оттуда осьминога. Однажды он раздобыл одного особенно упитанного и, весьма довольный, вернулся в храм. В ту ночь снова шла игра, и настоятель с трудом сдерживал нетерпение. Когда же под утро все наконец разошлись, он в предвкушении отправился в кладовую. С трудом отворив скрипучую дверь, он просунул внутрь тусклый фонарь и увидел, что в углу тот самый упитанный осьминог, прижавшись к стенке, с необычайно серьезным видом пожирает собственное щупальце.

Осьминог был столь поглощен своим занятием, что не сразу заметил свет, а заметив, страшно смутился, покраснел, отвернулся и надулся. Настоятель же был так потрясен и напуган, что стоял как вкопанный и не уходил. Тогда осьминог обиженно выразил на лице презрение и, словно говоря: «На, ешь!», протянул прямо к его носу свое превосходное щупальце. Настоятель в полной растерянности низко поклонился, отрезал поданное щупальце, как ему было приказано, и в панике вернулся в главный зал, где и проглотил его, испытывая при этом странное чувство. На следующий день настоятель окончательно помешался: ему хотелось лизать всех женщин подряд[10], и очень скоро он отправился к праотцам.

Вот такую историю как-то вечером поведал ему Рюдзэн. Бонта, услышав ее, сразу решил, что это уж чересчур, наверняка выдумка, и, смеясь, спросил об этом Рюдзэна. Тот тоже рассмеялся в голос, помолчал немного, а потом с серьезным видом, словно скрывая смущение, сказал:

– Все же забавно, что монах возжелал осьминога. – Он произнес эти слова с таким удивительно искренним чувством, что Бонта был сильно впечатлен и запомнил их надолго.

«Верно, его женщина должна обладать телесной красотой, подобной мягкотелым созданиям», – тут же решил про себя Бонта.

Даже беседуя на столь сладострастные темы, он не мог не чувствовать оттенка грустного одиночества во всем облике Рюдзэна – нечто совершенно отличное от похоти или непристойности.

И действительно, женщина Рюдзэна обладала телесной красотой. Он узнал это так: в ту тихую ночь, когда он читал сутры в главном зале, его неожиданно посетила Томура Юра.

– Господин Ягурума, господин Ягурума… – Сначала Бонта пропустил этот голос мимо ушей, как слуховую галлюцинацию, но тут же слова: – Монахом притворяетесь, сутры читаете? – отчетливо коснулись его спины.

Бонта ошеломленно обернулся и увидел силуэт крупной женщины, едва различимый рядом с круглой вертикальной опорой главного зала. Столь неожиданное явление… Вернее, не само явление было удивительно, а то, что творилось в сознании Бонты: в этот короткий миг он успел поразиться, оцепенеть, и все его мысли разом оборвались.

Вообще, хоть и не всегда, но часто, погружаясь в одиночество, он при внезапном появлении человека впадал в некий необъяснимый, беззвучный и бесцветный мир, совершенно отличный от наступившей реальности.

Это не имело отношения к тому, кто именно появился перед ним; более того, в тот миг было даже не важно, знает ли он его вообще. Почему-то становилось жутко; ощущая, как проваливается куда-то, он пристально, остро вглядывался в нечто, принадлежащее лишь ему одному. Словно во сне блуждая в призрачных мирах, Бонта испытывал, пожалуй, самое глубокое одиночество в своей жизни, превосходящее все причины и