Домик в бамбуковых зарослях - Анго Сакагути

Когда они вышли, походка Юры была не такой неуверенной, как опасался Бонта. Ветер не дул, но ночная прохлада леденила кожу, и казалось, этот холодок лишает всякой способности размышлять, что действовало угнетающе. Они прошли через кладбище позади храма Канрандзи. Дальше тянулась узкая крутая тропа, обсаженная криптомериями, которая через каких-то четыре-пять тё[14] выводила к святилищу Компира Даймёдзин, стоящему среди густого букового леса.

Стрекотание насекомых раздавалось то впереди, то сзади и резко обрывалось в ночи, пугая Бонту внезапно наступившей пустотой – в ней даже напряженная тишина казалась невыносимо шумной, – ибо его собственный дух начинал волноваться, словно вздымающиеся волны.

Еле разбирая дорогу в лунном свете, они добрались до подножия горы Компира, покрытого буковым лесом, но не увидели ни единого огонька, хотя сквозь листву уже слышались близкие крики толпы. Юре подъем дался довольно тяжело, и Бонта помогал ей подняться до самых ворот. Ступив на ровную площадку перед храмом, они обнаружили, что она заполнена народом, просто очень слабо освещена. Тускло-красный свет немногочисленных фонарей смутно выхватывал лишь часть толпы по краям, а в центре, вокруг невидимого снаружи огромного барабана, сельчане – и мужчины, и женщины – в широких соломенных шляпах и с красными повязками через плечо, бормоча похожую на молитву песню, неторопливо танцевали, двигаясь по кругу. Для этого танца очень подходило слово der Reigen[15].

В сентябре уже понесутся грозные дождевые тучи; вскоре на всех деревьях в этих горах опадут листья, и только голые ветви раскинутся под низким небом; прольются торопливые дожди, стуча по опавшей листве, и к концу ноября все уже будет сковано глубокими снегами. Наступит новый год; залежавшийся в горных расщелинах почерневший снег наконец растает под голубым небом – и вот уже май. Потом поднимешь глаза на яркую синеву над горами – и вот он, разгар лета! Единственный сезон в году, когда выпадает возможность увидеть солнечный свет, а в остальное время все небо затянуто мрачными тучами.

Но и лето тоже пролетит как миг, а с ним пройдет и жизнь, и люди в деревне забудут о голубом небе, спрячутся под мокрыми соломенными крышами, станут тяжело вздыхать, и эти хриплые сетования проступят на изнанке ясного летнего неба прозрачной рябью.

А сейчас, цепляясь за мимолетное лето, уходящее с поспешностью сумерек, сельчане танцевали на горе Компира в исступлении, близком к неумолчному стрекотанию цикад. Хороводы, что водят девушки на зеленых лугах в пору цветения ландышей в Северной Европе, – вот та картина, которая всегда вызывала в душе Бонты глубочайший отклик. Он всегда желал, чтобы его собственная одинокая хрупкая жизнь, подобно этому сладостному исступлению, развеялась в небесах и он смог пройти по цепочке до самой смерти.

Низкий неумолимый ритм барабана отзывался в его существе сладостной дрожью и неудержимо влек к скитаниям. Стоя в саду перед святилищем Компира Даймёдзин, Бонта задыхался от переполнявших его эмоций и, растворяясь в них, ощущал радость отречения от собственного «я».

Бонта и Юра в молчании обошли кольцо зрителей, держась поодаль. Но умиротворенное состояние Бонты продлилось недолго. Из глубины толпы, покачиваясь, вынырнула голова и оказалась за спиной Юры. «Сестрица, есть дело…» – услышал Бонта низкий голос, но прошел еще пять-шесть шагов вперед, прежде чем спокойно обернулся. То был невысокий мужчина, с головой, обвязанной поясом на манер торговца, на первый взгляд похожий на приказчика из какой-то лавки. Они с Юрой о чем-то быстро переговорили, и вскоре она оставила мужчину, подошла к Бонте, посмотрела прямо ему в лицо и сказала безо всякого выражения:

– Прощайте…

– Прощайте?

– Это он. Тот сводник, о котором я говорила…

– Сводник?.. А…

Но Юра уже повернулась к нему спиной и зашагала к своднику, который неторопливо шел, удаляясь от толпы и разглядывая небо. Они о чем-то пошептались, и вскоре мужчина, заметив, что Бонта смотрит на него, слегка поклонился издалека. Бонта смутился и поспешно кивнул в ответ, но ему стало вдруг неловко, поэтому он снова обошел всю толпу по кругу, время от времени останавливаясь и наблюдая за танцем.

Потом, решившись, он оставил гору Компира и зашагал вниз по той же тропе, какой они поднимались сюда с Юрой, с каждым шагом погружаясь все глубже в черную тьму, и, невольно ускоряясь, побежал под гору так быстро, что очутился у подножия, как во сне, а потом, не в силах остановиться, по инерции пробежал еще шагов десять вверх по следующему склону.

Бонта оглянулся и безразличным взглядом посмотрел на гору, откуда только что спустился. Криков толпы уже не было слышно, огоньки фонарей, конечно, тоже были неразличимы, лишь густая тягучая тоска заливала все его существо до краев.

Погруженный в это чувство, он пошел по темной крутой тропе, идущей параллельно главной дороге, пересек две горы, где царила безмолвная тишина, и, когда выбрался наконец на главную дорогу, обнаружил, что заблудился и находится уже далеко за деревней, в мрачном лесу посреди перевала Куротани, заросшего бамбуковой травой. Бонта поспешно развернулся и по главной дороге зашагал обратно в деревню. Он чувствовал себя так, словно прошел через долгую-долгую историю, и, заметив огонек забегаловки, нырнул внутрь. Служанка тоже ушла на танцы Бон, и в темном помещении сидела одна лишь старуха с сонным озабоченным лицом. Бонта не стал подниматься на второй этаж, а сел за стол и попросил немного саке.

– Молодежь-то вся поглощена танцами… – сказала старуха с непривычной для Куротани общительной улыбкой. – У нас даже девушки, уехавшие на заработки, ждут праздника Бон, чтобы вернуться и потанцевать.

Бонта сочувственно кивнул. Сидя здесь и потягивая саке, он чувствовал, как прежняя тоска продолжает окутывать его ароматным облаком, сладостно вибрируя.

В этом путешествии в деревню Куротани он еще ни разу не поднимал чашку саке с таким глубоким удовлетворением, как в ту ночь. Он болтал без умолку, выпивая все больше и больше, пока наконец не впал в легкое опьянение. Тогда он начал рассуждать о взглядах на жизнь, щеголяя перед старухой непонятными терминами, но та была чрезвычайно любезна и только поддакивала ему: «Верно, верно, совершенно верно». Ночь между тем сгущалась все сильнее, и душное молчание уже витало в воздухе, словно вытекая из старых стен.

Тут вернулась служанка, ступая бодрым шагом, будто продолжая танцевать на горе Компира, и тут же следом за ней появился невысокий мужчина. Бонта остолбенел. Это был, без сомнения, тот самый сводник. Он присел на пороге, закинув ногу на ногу, бросил на Бонту острый взгляд, но тут же отвел глаза и сделал вид, что не заметил его.

– Ну что, я иду? – высокомерно бросил он служанке, собираясь подняться на второй этаж.

Во всех его манерах сквозила жестокая, хитрая расчетливость, которую Бонта