Домик в бамбуковых зарослях - Анго Сакагути

Обычно, приходя постепенно в себя, он сперва ощущал шевеление эмоций, пытавшихся на ощупь найти что-то во тьме, а потом постепенно начинал узнавать четко проявляющийся внешний мир в его кристальной чистоте.

В тот вечер он прошел через тот же процесс, и, когда до его слуха стала постепенно доходить реальная тишина, в ней отчетливо раздался внезапный взрыв безумного хохота, словно расходящийся кругами в ночной прохладе.

Однако в момент пробуждения он обычно терял способность удивляться, поэтому невозмутимо, как жаба, присел на корточки и уставился на лицо Юры снизу вверх.

– Вы тоже немного сумасшедший. Рюдзэн тоже сумасшедший…

Слушая ее высокий раздраженный голос, он, однако, успел заметить, что у этой дородной женщины было удивительно старомодное овальное лицо, выражавшее даже некую простодушную кротость, словно на картинке в старинной книжке. Это лицо совершенно не вязалось с ее грубоватыми словами, и к тому же она была изрядно пьяна. Бонта безотчетно выпрямился, пробормотал:

– Я не сумасшедший, – и только тогда окончательно пришел в себя.

Но женщина, казалось, не обратила никакого внимания на его слова; она уперлась левой рукой в пол, перенеся на нее тяжесть тела, и грузно опустилась, вытянув вперед обе ноги.

– Добрый вечер. Приятно познакомиться.

– Добрый вечер. Рад знакомству.

– Рюдзэн в отъезде, да?

– Думаю, сегодня он не вернется. Вы знаете?

– Он заходил и сказал мне перед отъездом…

– А, ну конечно… – Бонта на мгновение смутился от очевидности и потупился, но, поразмыслив, понял, что стыдиться тут нечего.

Рюдзэн, получив утром известие, – а он был не из тех, кому требуются долгие сборы, – душой уже был далеко, его сухопарая фигура простучала по камням и растворилась за главными воротами. Но чтобы в таком состоянии он зашел предупредить женщину – это было бы чудом, нелепостью, потрясением, комедией… И, подумав, Бонта ощутил нечто щемящее в груди. Он подавил глубокий вздох и побледнел.

– Рюдзэн меня очень любит.

– Да, это заметно. Мы с ним, хоть и зовемся друзьями, толком и не беседовали. Живем в одном храме, а порой по два-три дня не видимся. По правде, я о нем ничего не знаю.

– А он не очень-то и умен. Холодный, далекий, вечно погружен в какие-то свои мысли – просто невыносимо. Любить-то он меня любит, но говорит: «Ненавижу себя за это, за свое одиночество, за то, что чувствую эту любовь». А потом обнимает меня с безумной страстью. Я, в общем, понимаю его чувства, одиночество его это… Но не могу принять его внешнюю холодность. Рюдзэн – дурак. Совершенный дурак. Потому я решила с ним расстаться.

– Ого… это с сегодняшнего утра?

– Нет, давно. Но окончательно решила только что. К нам в деревню приехал сводник. Март месяц да праздник Бон – самый сезон для таких дел. Я уже как-то давно уезжала из деревни с таким. Понимаете? Ах, господин Бонта… Я только что спала с ним. А-ха-ха-ха-ха! Нет, вру, все вру, просто выпивали вместе…

Руки Юры, упиравшиеся в пол, заскользили, она завалилась на бок и растянулась во весь рост, как бесформенное бревно.

– Сводник очень обрадовался, сказал, что я – высшего качества. Вот я и пришла сказать вам об этом.

– Мне?

– Да. Хочу всем рассказать. И вам тоже.

Юра попыталась было приподнять голову, но тут же снова уронила ее на руки и больше не поднимала. Она была сильно пьяна.

Бонта скрестил руки на груди и… принялся размышлять о чем-то совершенно постороннем. Правильнее будет даже сказать не «начал размышлять о постороннем», а впал в состояние ума, когда он не думал ни о чем. В последние несколько лет Бонта не мог полностью погрузиться в текущие события. Все сначала должно было стать воспоминанием, и лишь тогда, вызвав призрак прошлого, он начинал с интересом ощущать тонкие эмоции или ту смутную атмосферу пережитого. Попросту говоря, даже в самые интересные мгновения он обычно скучал – скучал до тех пор, пока они не заканчивались. Его занимало не сейчас – он всегда невольно ускользал в мир каких-то прежних событий.

То же самое было и с музыкой, и со спортом: слушая Шопена, он изнывал от скуки, вспоминал когда-то услышанную мелодию Моцарта и завороженно погружался в нее; видя игрока на первой базе, он в уме перемещал его на третью и в возбуждении затевал блестящую кражу «дома»[11]. Подобные фокусы были для него делом обычным. И при этом он ведь действительно слушал Шопена – доказательством служило то, что впоследствии он вспоминал те мгновения с истинной радостью. «Шопен прекрасен, музыка Шопена восхитительна!» – сбивчиво твердил он направо и налево всем знакомым, словно гонясь за мечтой, и, едва дождавшись дня концерта, мчался в зал. Занимал свое место, но не успевал еще подняться занавес, как его снова охватывала смертельная скука, и до конца исполнения он думал лишь о постороннем. Значило ли это, что он не может испытывать волнение? Вовсе нет. Просто в момент сильнейшего возбуждения, криков и неистовых телодвижений он ощущал волну скуки от всего этого и впадал в уныние.

Тело Юры небрежно раскинулось на деревянном полу. В тусклом свете масляной лампы, которую заботливо поставил Бонта, ее фигура казалась пленительно-призрачной, подобно русалке, что пробуждает сказочную любовную тоску. Бонта, скрестив руки, уставился в темную пустоту и вскоре почувствовал, как по широкой-широкой глади моря, где волны тихо улеглись, мягко скользит закатное солнце, касаясь его кожи. Это был далекий океан, и темно-лиловая мгла на юго-востоке уже сгущалась в черноту, а на западном горизонте лишь слабый свет зари излучал безбрежное одиночество. И там он увидел фигуру человека: склонив голову, по морской глади торопливо шел одинокий мужчина – на запад, на запад, – шел так, как уходят навеки.

Резкая тень полосой бежала по морю и уже растворялась в глубокой тьме позади него, но мужчина, казалось полный решимости не возвращаться, шел устало, но все прибавлял и прибавлял шаг. Спустя некоторое время он, словно испугавшись чего-то, внезапно обернулся и искоса взглянул в темноту за спиной. И… о-о…

«Так я слышал… Так я слышал…»[12] – чувствуя, как его «я» разрывается на части и бежит вспять, Бонта выпрямился и, собравшись с духом, начал бормотать сутры.

Но и это было недолго. Бормотание постепенно стихло, и лишь барабанный бой с площадки для праздничных танцев у святилища Компира Даймёдзин[13] на горе тихо проникал в самую глубь его существа. Тут Юра тоже приподнялась. Некоторое время она сидела, упершись руками в пол, тяжело склонив голову, словно прислушиваясь и выделяя из множества звуков отдельные.

– Танцуют, барабаны слышно…

– Да… Бом-бам-бом-ба-ба-бом-бом… слышу.

– Идемте посмотрим?

Юра, пошатываясь, поднялась и уставилась на масляную лампу, но вдруг с досадой рассмеялась:

– Посмотрите-ка внимательно на эту лампу! Дрожит кокетливо,