Барбара - Йорген-Франц Якобсен

Этот разговор о корабле начал ему надоедать.

– Ну как, – вдруг спросил он, обращаясь к Мормышу, – ты сегодня гринду видел?

Мормыш сплюнул себе под ноги. Он понял: это сигнал. Сейчас его начнут дразнить. Его голова резко поворачивалась по сторонам, глаза настороженно блестели. Над ним смеются?

– Гринду? А что, разве гринду увидишь в ноябре-месяце?

– Ну, ты, может, и увидишь. Ты ее видишь, когда никто не видит.

Эта история уже быльем поросла! Мормыш однажды обознался и принял стаю ныряющих гаг за косяк китов. Второпях он забил тревогу и учинил в городе целый переполох. Такие промахи бывали и у других. С той поры минуло столько лет… Зачем опять поднимать это? Каждый раз, когда кто-нибудь заговаривал о том случае, он приходил в ярость.

Мужики захохотали. Мормыш зло покосился на них, смерил каждого ядовитым взглядом. Он подыскивал слова. Вот он остановился возле Самуэля с Подъемника:

– Чья бы корова мычала! Я хотя бы не дрыхну без задних ног на посту, когда киты плавают у меня под самым носом, – в отличие от тебя!

– Меня?!

У огорошенного Самуэля свело рот:

– Меня?!

По всей честной компании прокатился смешок. Этот случай тоже был всем хорошо известен, лишь Самуэль словно впервые слышал о нем. Казалось, из его глаз вот-вот хлынет целое море злости. Он мерил несносного Мормыша глазами: да как он только смеет в чем-то обвинять его!

Началась дуэль взглядов. Потом она переросла в словесную баталию. Оба были выпивши. Обоих распирало уязвленное самолюбие. Они словно говорили друг другу: «Уж мы-то свое ремесло знаем! Мы со своими обязанностями справляемся! И пусть хоть кто-нибудь посмеет возразить!»

Они принялись стучать по прилавку. Габриэль торжествовал: он добился-таки, чтоб вокруг него кипели страсти. Время от времени он вставлял серьезные, сугубо практические замечания, которые разжигали боевой дух дуэлянтов. Но переломный момент в баталии наступил, когда Мормыш внезапно – словно по какому-то внушению – обнаружил в своем словарном запасе слово «стрекулист» и выпалил его. Значения этого слова он и сам толком не знал. Все разом замолкли. Самуэль с Подъемника выпрямился и уставился на Мормыша:

– Кто это «стрекулист»? Я?!

Он тоже не знал, что такое «стрекулист». Но от этого обзывательство не становилось менее обидным. На него надо было чем-то ответить.

– Нет, – взвешенно и с достоинством возразил он и пошел по помещению. Все изумленно следили за ним. Вот он прошел за прилавок: мимо бочек и мешков, вглубь комнаты, к самой конторке Габриэля. Там он встал в позу.

– Нет; сам ты – стрекулист! – проревел он, громко ударив кулаком по приходно-расходным книгам. Он послал Мормышу испепеляющий взгляд. А потом, с чувством выполненного долга, тем же длинным путем возвратился на свое место.

Мормыш неистово завращал глазами. Он был сражен.

– Я?! Я стрекулист?!

Он раскрыл рот от удивления. А вдруг оно так и есть?

– Нет! – твердо сказал он, едва к нему вернулась былая уверенность. – А вот ты – да!

Он сбросил башмаки, прошел за прилавок, пробрался к самой конторке, ударил по ней и плачущим голосом прокричал:

– Сам ты – стрекулист!

После этого он пробрался обратно на свое место и снова надел башмаки.

Как ни был Самуэль обескуражен первым обвинением в свой адрес, дальнейшее обескуражило его не меньше. Вообще природа наделила его редкой способностью удивляться злу этого мира – и сносить это зло с подобающей душевной силой. Но сейчас он был просто обязан выразить протест!

Он вновь неспешным шагом прошел к конторке, встал в позу возле нее, прицелился и спустил курок, ведь сейчас он был солдат. Конторка заскрипела. «Нет! Сам ты – стрекулист!»

Мормыш пригнулся. Опять его атаковали с фланга. Его голова резко поворачивалась то влево, то вправо, кислые глазки что-то выслеживали. Нет, он так больше не мог! Башмаки долой! Скорее к конторке! Ведь он тоже был солдатом и знал, как послать выстрел, бьющий наповал. Сейчас он им всем покажет! Он вложил всю силу своей поруганной души в испепеляющий взгляд, а всю силу мускулов – в удар кулака. «Нет! Сам! Ты! Стрекулист!» Последнее слово он проорал и сопроводил тремя дополнительными выстрелами: очередью по конторке. А затем вернулся на место, ощущая себя победителем, и вновь обулся. Теперь этот Самуэль будет знать!

Самуэля сильно огорчила эта жестокая атака. Но чуть позже он худо-бедно пришел в себя. Он заставил себя продолжить бой: все еще согбенный, но в блеске обновленного трагического величия.

И так они спорили дальше. Остальные мужики благоразумно придерживались нейтралитета. Они прикрывали рты рукой – но глаза их были живыми, в них светились внимание и веселье. Какое счастье, что на линию огня попали не они!

Габриэлю сначала не понравилось, что за его конторкой начался такой разгул стихии. Но вскоре он бросил свою респектабельность на алтарь веселья. Ведь сейчас – сейчас ему, черт возьми, удалось-таки их расшевелить! Он буквально извертелся, его пузо беззвучно вздымалось и опадало. А торсхавнцы честно продолжали играть свою комедию на потеху его высочеству. В конце концов он встал у прилавка и начал – на правах должностного лица – ненавязчиво управлять ими. Пока один не вышел из-за конторки – другому не позволялось зайти за нее.

В этом был весь Габриэль. Он был виртуозом игры на слабостях честно́го народа, умеющим стравить людей, заставить их вывалить на всеобщее обозрение все их самые потаенные и самые жалкие страстишки. Что влекло их в его лавку? По правде говоря, жизнь дома у баб, среди дернового дыма да визга ребятишек, была не такая уж веселая. А здесь – здесь был аромат кардамона и других специй, а заодно и возможность пропустить рюмашку. И еще новости. Отблеск большого мира.

И здесь могло-таки что-нибудь случиться!

Дверь вновь открылась с грохотом от порыва ветра. Увлекшаяся скандалом публика не обратила на это внимания – мало ли, какую бабу принесло! – но вскоре все увидели, что пришла Барбара – дочь соренскривера[12].

Все вдруг изменилось. Габриэль и тот стал другим. Слово «стрекулист» застыло у Мормыша на губах, его кулак хлопнул по казенной конторке, словно грянул неуместный холостой выстрел. И сейчас он стоял (ах, боже мой!) на цыпочках и прихорашивался.

Не то чтобы к Барбаре все испытывали особое уважение. Да, она была любезна с простым народом и не заносчива. Но когда среди бушевания вечерней бури в кругу мужчин вдруг неожиданно проглянет солнце…

– Есть ли у вас в продаже шелковые подвязки? – прозвенел ее голос.

– Шелковые? – Габриэль взял себя в