Диалоги из «Новых путешествий в Северную Америку» - Луи-Арман де Лом д’Арк барон де Лаонтан
Ты скажешь, что наши жёны и дочери глупы и просты. Я, пожалуй, соглашусь: они не умеют писать записки своим знакомым, как ваши умеют; и даже если бы умели, у них нет «ума» ловить, по правилам физиогномики, верную старую женщину, чтобы она носила любовные письма и хранила глубокое молчание. О, это проклятое письмо, это пагубное изобретение европейцев: они дрожат от вида собственных химер, которые сами себе рисуют расстановкой двадцати трёх малых фигурок, придуманных не для наставления, а для запутывания человеческих умов.
Наконец, скажу ещё об одном безумии у вас, которое мне особенно противно. Ваши браки нерасторжимы, а юноша и девушка, горящие взаимной любовью, не могут жениться без согласия родителей. И оба должны брать в супруги того, кого угодно отцам, вопреки собственному склонению, даже если отвращение к предложенному настолько велико, что они его ненавидят. Неравенство возраста, состояния и происхождения — источник всех этих неудобств: они перетаптывают взаимную любовь тех, кто друг другу нравится. Что за жестокость, что за тирания, да ещё отца над собственными детьми! Встречаешь ли ты такое среди гуронов? У нас каждый столь же богат и столь же знатен, как сосед. Женщины имеют ту же свободу, что и мужчины, а дети пользуются теми же привилегиями, что и отцы. Молодой гурон может жениться на одной из рабынь своей матери, и ни отец, ни мать не властны ему помешать. Эта рабыня, став женой, становится свободной женщиной; и раз она нравится красотой, почему бы юноше не предпочесть её дочери великого вождя, если та не так хороша?
Разве не несправедливость у вас, тех, кто ненавидит общность имущества: дворянин или «джентльмен» отдаёт старшему сыну почти всё, что имеет, а остальных братьев и сестёр заставляет довольствоваться пустяком, хотя, возможно, старший вовсе не законнее остальных? Следствие этого таково: дочерей запирают в вечных монастырях с жестокостью, несовместимой с христианской милосердной благотворительностью, о которой иезуиты так много проповедуют. А остальных сыновей вынуждают становиться священниками и монахами, чтобы жить «прекрасным ремеслом» — молиться Богу против своей воли, проповедовать то, чего сами не исполняют, и убеждать других верить в то, во что не верят сами. Если кто из них берётся за военное дело, он больше думает о грабежах, чем о защите страны от врагов. Французы не воюют ради пользы страны, как мы: они воюют ради собственной выгоды и тщеславия, ради более высоких мест. Любовь к своей стране и согражданам у них не так сильна, как тщеславие, честолюбие и богатство.
Итак, мой дорогой брат, я заканчиваю этот разговор утверждением: христианское самолюбие — разновидность безумия, которое особым образом окрашивает все ваши поступки; и это безумие особенно заметно в ваших любовных делах и браках. Я бы сказал, оно неизбежно у людей, которые сами допускают, чтобы их «поймали» на этом крючке.
Диалог 2. О законах — продолжение 14
Лагонтан и АдариоЛагонтанАдарио, вы помните, что я уже говорил: поступки плутов не могут служить мерилом для поступков честных людей. Я признаю справедливость вашего порицания некоторых поступков, которые и мы сами не одобряем. Я признаю также, что различение собственности является источником бесчисленных страстей, от которых вы свободны. Но если смотреть на вещи правильно, особенно на наш способ ухаживания и брака, на порядок в наших семьях и воспитание наших детей, вы увидите удивительную разумность во всех наших установлениях. Та свобода, которую превозносят гуроны, порождает печальные беспорядки. У них дети являются хозяевами не меньше, чем их отцы; а жёны, которые по природе должны подчиняться мужьям, наделены равной властью. Дочери презирают советы матерей, когда речь идёт о любовнике. Одним словом, вся эта картина свободы сводит жизнь к непрерывной распущенности, позволяя природе, по образцу животных, без ограничений удовлетворять все её требования. Ваши незамужние женщины считают мудростью заранее устраивать и скрывать свои непристойные приключения. Сходить ночью к девушке в ваших деревнях по сути то же, что у нас таскаться за проституткой. Все ваши юноши всю ночь переходят от хижины к хижине в поисках таких приключений. Двери комнаты каждой девушки открыты для любого гостя, и если приходит юноша, который ей не нравится, она натягивает покрывало на голову: это означает, что она устойчива к его искушению. Но если приходит другой, она, возможно, позволяет ему сесть у ног её постели, чтобы поговорить, не заходя дальше; то есть хочет сделать из этого бедняги запасной вариант, чтобы у неё было несколько возможностей. Появляется третий; с ним она ведёт более тонкую игру и позволяет ему лечь рядом с ней поверх покрывал на постели. Но когда этот ухажёр уходит, приходит четвёртый, и ему она охотно отдаёт и постель, и свои распростёртые объятия на два или три часа подряд; и хотя он вовсе не ограничивается пустыми словами, окружающие считают, что дело именно в этом. Вот, мой дорогой Адарио, распутство гуронов, прикрытое предлогом честной беседы. После этого неудивительно, что гуроны и слышать не хотят о любовных делах днём, ссылаясь на то, что ночь создана для этого. Во Франции такой способ интриговать называют *Cacher adroitement son jeu*, то есть ловко скрывать свою игру, умело прятать свои намерения. Если у наших девок бывает распутство и разврат, то, по крайней мере, это не общее правило, как у ваших; и, кроме того, они не действуют так грубо. Любовные дела европейских женщин приятны; они постоянны и верны до смерти; и когда они настолько слабы, что уступают любовнику последнюю милость, придают большее значение внутренним достоинствам, чем внешности, и думают не столько об удовлетворении собственной страсти, сколько о том, чтобы дать своим возлюбленным ощутимые доказательства своей привязанности. Французские кавалеры