Том 2. Рассказы - Жан Грива
— Не обожгитесь! Горячо! — предупредила Лайма.
— Не беспокойся, мы ко всему привычные, — ответил Август. — Ты-то, Роберт, в окопах небось получал свои сто граммов, а нам на Кавказском фронте давали вино. Иной раз, правда, чача перепадала градусов под шестьдесят или семьдесят. Ребята, бывало, ее поджигали и вместе с пламенем проглатывали. Вот это было горячо!
Глинтвейн получился отменный: горячий, душистый, крепкий. После второй кружки мне показалось, что кровь закипает в жилах. Лайма пила меньше, однако и на ее смуглых щеках вскоре заиграл румянец, заставивший меня вспомнить о цветущем миндале.
— А знаете, вы были бы совсем славными ребятами, — заговорила Лайма, — если бы так часто не поминали войну, свои окопы и давно прошедшие дни. Забудьте прошлое, живите сегодняшним днем!
— Ты соображаешь, что говоришь? — накинулся на нее Август. — Забыть прошлое, жить сегодняшним днем... Да разве мы не боролись за день сегодняшний? Возьми хоть наш поселок. Дотла был сожжен! Ты-то не знаешь, а я своими глазами видел. Весь заново отстроен. Только кузница с грехом пополам уцелела, и ту своими руками восстанавливал. Твои сады, теплицы — все заново отстроено. Или, по-твоему, мы это делали не ради дня сегодняшнего? — горячился Август. — Кто в колхозе ремонтирует технику? Наша бригада. У нас образцовая мастерская. А ведь первые станки когда-то со свалки вытаскивали, чинили, латали... Тоже, скажешь, не для сегодняшнего дня старались? Удивляюсь тебе, дочь, как ты можешь говорить такие глупости!
— Ну чего ты кипятишься, папочка! Так и знай, глинтвейна тебе больше не дам, ты захмелел.
— Какое там захмелел! Неужто правду-матку режут только во хмелю? А ну плесни по третьей, чтобы как следует пробрало!
Мне этот семейный диалог пришелся по душе, но принимать участие в нем остерегался, хотя был полностью на стороне Августа. Ведь я тут только гость, да и разговор серьезный. Отец с дочерью могли поспорить, а чужому вмешиваться не пристало.
Лайма обняла отца за шею, поцеловала его в нахмуренный лоб и, несмотря на свои угрозы, до краев наполнила кружку.
— Пей на здоровье, папочка! Может, тогда твое сердце ко мне подобреет.
— Сдается мне, я и так с тобой был слишком мягок, иначе бы ты с бо́льшим уважением относилась к поколению, которое столько страданий вынесло, столько крови пролило, все ради того, чтобы разбить врага и дать тебе то, что ты называешь сегодняшним днем!
— Все это так, папочка! — ласково сказала Лайма. — Только мне кажется, об этом не следует постоянно напоминать. Пойми меня правильно: надоедает.
— Надоедает?! — опять взорвался Август. — Работа временами тоже надоедает, но это не значит, что можно ее не делать. Не то мир превратится в джунгли, а мы — в дикарей. Человек лишь потому и стал человеком, что изобрел орудия труда и взялся за работу.
— Вот я и работаю в меру своих сил! Или ты можешь меня в чем-то упрекнуть?
— Нет, дочка, работаешь ты хорошо, я тобой доволен. Скажу больше — горжусь тобой. Не нравится только, когда ты начинаешь чудить. Например...
— Папочка, давай не будем! — взмолилась Лайма. — У нас гость, ему наш спор совсем неинтересен.
— Нет, почему же, — вмешался я. — Да это вовсе и не спор, а разговор о жизни.
— И что скажете вы? — обратилась Лайма, очевидно, рассчитывая на мою поддержку.
Но я сказал совсем не то, что ей хотелось услышать.
— Я полагаю, отец прав. Человек должен помнить о прошлом, тем более о недавнем прошлом. Мы с Августом от вас, молодых, никаких особых почестей не требуем. И сами работаем сколько хватает сил... Но о погибших на войне, об оставшихся вдовами и сиротами забывать нельзя. И меня очень растрогало, Лайма, что вы в своем миндалевом саду поставили памятник. Да и сам цветущий сад — тоже памятник погибшим. За это вам огромное спасибо!
— Вот о том я как раз и хотел сказать, — подхватил отец. — А Лайме, представляешь, памятник напоминает кладбище. Ну и пусть напоминает! Или они, герои, того не заслужили?
— Памятник можно было поставить на братской могиле, — не очень уверенно проговорила Лайма.
— И на братской могиле стоит памятник! Но погибли они там, где сейчас твой сад. Это же прекрасно! Каждую весну, когда на перепаханном снарядами склоне зацветает миндаль, как бы вновь оживает легенда о бесстрашных богатырях...
Лайма нахмурилась. Уронив в ладони голову, молча смотрела в одну точку. В тот момент она мне показалась зрелой женщиной, много повидавшей, много пережившей. Я решил перевести разговор в другое русло и, наполнив кружки, сказал:
— Август, давай выпьем за твою трудолюбивую дочь! За ее миндалевый сад!
— Ты еще теплиц и плодовых садов ее не видел! — сказал Август. — Дочь у меня хорошая, не жалуюсь. Знаю, родителям обычно кажется, будто дети у них гении. Я этим никогда не грешил. Но Лайму, поверишь, все хвалят, с кем ни поговори. Твое здоровье, дочка!
— Ваши успехи, Лайма!
Но Лайма не притронулась к своей кружке. Молча встала. Повернулась и выбежала из комнаты.
— Нехорошо получилось, — проговорил я после неловкой паузы. — Должно быть, обиделась.
— Не беда, отойдет, — обронил Август.
— Зайти бы к ней, успокоить. Ведь мы же из лучших побуждений...
— Ладно, пускай сама поразмыслит. Подчас она ведет себя как маленькая девочка.
— Мне это как раз нравится в твоей дочери. Она говорит то, что думает, от чистого сердца, — заметил я. — Может, с ней не стоит так резко?.. Жизнь ей подскажет, научит.
— Жизнь — лучший учитель, — почти торжественно произнес Август, а потом вдруг посмотрел на меня просительно: — В самом деле, Роберт, будь добр, зайди к ней, успокой. Она тебя очень уважает, я знаю. Так обрадовалась, когда пришла телеграмма. Зайди, утешь, скажи что-нибудь ласковое, ты это умеешь. А то правда неловко получилось...
Я вышел в коридор и постучал в дверь соседнего номера. Не получив ответа, вошел. Закрыв лицо руками и всхлипывая, Лайма лежала на кровати.
— Лайма, — сказал я, осторожно присаживаясь на край кровати. — Напрасно вы, Лайма... Не надо. В жизни часто возникают споры, разногласия... Не стоит принимать так близко к сердцу. Я к вам очень хорошо отношусь, а уж отец тем более. Честное слово, напрасно вы обиделись.