Том 2. Рассказы - Жан Грива
— Вот егоза, не сидится ей на месте, — проворчал отец. — И в работе такая же. Скорей бы замуж, что ли, вышла! Двадцать пять уже! Не знает, куда девать энергию!
— Двадцать пять — это не возраст, — успокоил я отца. — А потом, больше двадцати ей и не дашь. Хорошо, что она порвала с тем шалопаем.
— Ты прав, — согласился Август. — Любовь не игрушка, супружество тем более. Сам понимаешь, Роберт, у нас с Ионой дочь одна и больше детей не будет. Хотелось бы видеть ее счастливой...
После завтрака решили на часок-другой выйти в горы. Наст был слабый, с катанием не ладилось. На полпути к склону увидели Лайму: шла пешком, волоча за собой лыжи, а на них лежал какой-то темный тюк. Лайма то и дело проваливалась по колено в снег, да и поклажа, видно, была нелегкая. Даже не верилось, что это та самая стройная, стремительная Лайма: брела сгорбившись, как старушка, низко опустив голову.
— Ты чего там тащишь? — окликнул ее отец, и голос его эхом прокатился по окрестным лесистым холмам.
Лайма не ответила. Увидев нас, остановилась, присела на торчавший из-под снега камень и так просидела, свесив голову, пока мы не подошли.
На лыжах лежал окоченевший труп молодого солдата в гитлеровской форме. Его бледное с синевой лицо было в ссадинах и кровоподтеках, глаза и рот раскрыты, на солнце стекленели зрачки. Шинель разодрана, на ногах короткие солдатские сапоги. На одном подошва отошла и торчала, словно высунутый язык.
— Один из стрелков! — определил Август и потом спросил почти с укором: — Где ты его нашла?
— У Сахарной Головы, — едва слышно ответила Лайма. — Там прошлась лавина... Камней, деревьев нанесло... Кошмар! Еду, гляжу — рука торчит из снега. Стала отрывать лыжей. Думала, кого-то ночью засыпало. Потом... Какой ужас! Фашист! Со мной чуть удар не случился.
— Интересно, замерз или подстрелили? — проговорил Август, но, должно быть, поняв неуместность вопроса, сам себе ответил: — Не все ли равно. Мертвый... Почти тридцать лет в леднике пролежал...
— И какой молодой! — проронила Лайма.
— Девятнадцать или двадцать, не больше, — сказал я.
— Мертвые не стареют, — мрачно заметил Август. — Только что же с ним делать? Придется отвезти, похоронить. Бери мои лыжи, Лайма. Я его отволоку. Ты и так намаялась.
— Вы идите, а я посижу, — тихо сказала Лайма. — Все это как дурной сон... Может, он тебя и ранил, отец?
Август оглядел горный склон с отчетливо прочерченным лавиной следом.
— Все может быть, дочка. Место то самое. А может, я его... Сегодня это уже не имеет значения — кто кого. Он для нас больше не враг.
Глубоко проваливаясь в снег, Август волочил необычайную находку дочери на турбазу, я шел следом за ним, и на душе была какая-то гнетущая тяжесть. Как в ускоренной съемке, перед глазами мелькали кадры: фронты, окопы, концлагеря, госпитали, томительная неизвестность, цветущий миндаль в Испании, Франции, наконец, Лаймин сад, поднявшийся на месте гибели роты советских воинов... Какие повороты! Баснословно прекрасные горы, пестрая шумливая гурьба лыжников, лавина и — окоченелый труп врага...
Лайма нагнала нас у самой турбазы. Нашу странную процессию высыпало встречать множество народа — запоздавшие лыжники, директор турбазы, обслуживающий персонал. Нас окружили, начались расспросы и допросы, как в кабинете следователя — где, когда, при каких обстоятельствах... Кое-кто из женщин шмыгал носом, то ли из жалости, то ли от волнений. Директор в поисках удостоверения личности обшарил карманы мертвеца, но ничего не нашел.
— Наверно, попал в окружение и все уничтожил, — предположил кто-то из толпы.
Но директор, как оказалось, тоже защитник Кавказа, возразил:
— Нет, этот погиб, и у него забрали все, что при нем было, а самого закопали в снег. Так они поступали... Думаете, он единственный? Сколько их осталось в наших снегах!
На складе турбазы нашелся гроб, и под вечер гитлеровского солдата повезли хоронить на ближайшее кладбище. Лайма где-то на южном склоне собрала букет подснежников и отправилась вместе со всеми. Мы с Августом остались в баре, молча сидели за шахматами. Часа через два Лайма вернулась и явно была не в духе.
— Что-нибудь опять случилось, дочка? — спросил отец.
— Нет, ничего. Только не могу отделаться от мысли, что это он тебя ранил.
Август вернул на место уже занесенную было фигуру и внимательно посмотрел на дочь. Лицо у нее было бледное, осунувшееся, как будто несколько ночей кряду провела без сна.
— Не стоит гадать, дочка! Я же сказал: сегодня это не имеет значения — кто кого. Победили мы — вот что главное. Не этот мальчик развязал войну. Он был лишь винтиком в гигантской военной машине, пылинкой на дороге, по которой прошлись гитлеровские орды, и здесь его затоптали в снега. Не он виноват. Виновных нужно искать в другом месте. Кое-кто уже получил по заслугам, другие все еще разгуливают на свободе.
— Все равно... А цветы... — придушенным голосом сказала Лайма. — Пока шли на кладбище, я все думала... А цветы положила на братскую могилу. Там похоронены сотни наших солдат.
— Да, тут много полегло, — в раздумье проговорил отец. — Бои были упорные. Трудно воевать в горах, за каждым выступом, за каждой скалой враг может застать тебя врасплох. Знаешь, Лайма, хватит об этом!
— А может, нам вернуться домой? — вдруг предложила Лайма. — И снег никудышный, и настроение уже не то. Что-то мне разонравилось... Закрою глаза, и опять мерещится... Кошмар какой-то!
— Что ты, дочка! — возмутился Август. — Ни с того ни с сего уехать! К нам гость пожаловал, столько километров отмахал, а мы все бросим и повезем его домой! Нет, Лайма, если хочешь, возвращайся, а мы с Робертом остаемся.
Лайме надо было помочь, и я решил вмешаться. Я же знал, что Августа, как и меня, точили старые раны, да и ноги с непривычки разболелись от подъемов и спусков. Знал, что только ради меня он хочет остаться. Но об этом, конечно, умолчал, а главным доводом в пользу возвращения выдвинул то обстоятельство, что времени у меня мало, а еще с людьми, с колхозом хочется поближе познакомиться, побывать в садах и теплицах...
— Ну, раз и ты настаиваешь, тогда поедем, — уступил Август, добавив, правда, что, по его мнению, погода вскоре наладится и