Том 2. Рассказы - Жан Грива

— Не из-за споров я... Вы оба правы, — сказала она. — Но почему вы, лично вы со мной так сдержанны? Вы не считаете меня взрослым, самостоятельным человеком. Разговариваете со мной как с ребенком. Я понимаю, отец... Для него я всегда останусь ребенком. А вы-то почему?..

Я смутился, не зная, что ответить.

— Знаю, вы так ко мне относитесь, — продолжала Лайма, — потому что в ваших глазах я все та же глупая девчонка, у которой единственным дружком когда-то был ягненок по кличке Белячок. А с тех пор прошло десять лет. За эти годы я не только училась, работала, но и столько глупостей наделала, столько выстрадала. Я не терплю желторотых юнцов. Но почему же вы, человек бывалый, умудренный жизнью, относитесь ко мне как к маленькой девочке, с которой всерьез и говорить не стоит, а можно лишь читать нравоучения? Я ведь тоже человек, и у меня есть сердце...

Горящими глазами она смотрела на меня с таким укором, что я сам растерялся, оробел как мальчишка.

— Выше голову, Лайма! — наконец сказал я с улыбкой. — Не ищите недостатков, которых во мне нет. Вы милая, добрая, прекрасная женщина. Будь я годков на десять помоложе и не будь ваш отец моим другом, я бы вас умыкнул. Посадил бы на коня и — в горы.

— Меня?

— Да-да, вас!

— Ну уж умыкнули бы! Мужчины моего возраста не столь решительны. К тому же не ко всякому я бы села в седло, а к вам с удовольствием.

— А что скажет отец?

— Опять вы со мной говорите как с малым ребенком!

— Ваш отец мой друг, я не могу с ним не считаться. Дружба требует прямоты и честности. Знаете что, давайте дружить. Дружбу делить можно, а любовь нельзя.

— У вас есть женщина, которую вы очень любите?

— Да, Лайма, — соврал я.

Она опустила глаза и долго молчала.

— Спасибо за откровенность. А теперь идите!

— В самом деле, пойду, отец, наверное, заждался.

— Спокойной ночи! — сказала она, гордо выпрямившись. — И больше об этом ни слова. Только, пожалуйста, не считайте меня глупой девчонкой.

Когда я вернулся к себе в номер, Август уже спал, накрывшись с головой одеялом. В камине розовели угли. Взяв горсть соленого миндаля, я подсел к огню. В дымоходе протяжно и жалобно постанывал ветер, а у меня в душе бушевала буря. Началась она там, в номере у Лаймы, и я был счастлив, что мой корабль устоял на волнах и мачты остались целы.

Поутру нас разбудил шальной весенний дождь. Ветер с моря посыпал окно градом тяжелых капель. О лыжах нечего было и думать. Позавтракав, мы с Августом засели в баре за шахматы, а Лайма за соседним столиком листала журналы. После вчерашнего объяснения она замкнулась в себе, была неразговорчива и как будто стеснялась меня. Я же делал вид, что ничего не произошло.

Внезапно по небу, от края до края, прокатился ужасающий грохот. Лайма вздрогнула.

— Лавина? — спросила она испуганно, на что отец спокойно ответил, не сводя глаз с шахматной доски:

— Первая гроза. Худо дело! Деревья еще голые, стало быть, лето будет прохладное, неурожайное.

В баре днем было тихо, лыжники по большей части отсыпались у себя в номерах. Мы с Августом заказали по чашке кофе и коктейлю, Лайма не захотела к нам присоединиться. Поднялась, ушла к себе.

— Кто бы мог подумать, что так не повезет с погодой! — сокрушался Август. — Кости как клещами дергает.

— Ничего, скоро опять выглянет солнышко, — сказал я.

— Нет, похоже, это надолго. А в такую пору в горах неуютно. Начнутся оползни, лавины. Столько леса задарма погибнет. Да и человеческих жизней.

— Неужели кто-нибудь в такую погоду в горы пойдет? — удивился я.

— Думаешь, мало сумасбродов? — усмехнулся Август. — Их всегда и всюду хватало.

Вечер тоже коротали вдвоем. Лайма к нам не заглянула. Отец пошел ее проведать, а вернувшись, сказал:

— Легла, отдыхает. Говорит, нездоровится.

Дождь, не переставая, нахлестывал в окно, противно подвывал ветер. Около полуночи мы проснулись от страшного грохота. Дом задрожал, будто от землетрясения. Потом все стихло.

Август спустил ноги с кровати, прикрыл колени одеялом и закурил:

— А вот это уже лавина! — сказал он. — У горцев есть легенда: весной в это время злые духи пробуждаются.

Спать расхотелось. Сидели покуривали.

Однажды и мне случилось быть свидетелем этого грозного явления природы. Нас, интербригадовцев, тогда везли поездом из Гренобля в Италию через Альпы, кстати, тоже в марте. После прошедших дождей снег отсырел, отяжелел и ринулся вниз со склонов, увлекая за собой камни и тяжелые глыбы... Прекрасный альпийский бор полег будто подкошенный. Да, неуютно в горах в эту пору...

В стену постучали, значит, и Лайма проснулась. Вскоре вся турбаза была на ногах — захлопали двери, зацокали каблуки, зазвучали голоса.

— Нам-то ничего не грозит, — успокоил меня Август. — До подножья гор отсюда порядочно, а вот лесу достанется...

Мы оделись, хотя до рассвета было еще далеко и за окном только дождь, непроглядная темень. Ветер бушевал с такой силой, что в доме звенели оконные рамы. После очередного, особо яростного порыва в горах повторился уже знакомый, леденящий душу грохот.

Постучав, вошла Лайма. Вид у нее был встревоженный, сонный, как, впрочем, и у нас. Первым делом спросила:

— Что там, в горах?

— Лавина, — сказал отец. — Во время войны нам однажды лавины очень помогли: засыпали гитлеровские траншеи. Часть вражеских солдат заживо похоронили, другие вынуждены были отойти...

Август зачем-то среди ночи растопил камин, и мы втроем, прижавшись друг к другу, сидели у огня, словно ожидая новой канонады с гор. Но все было тихо. Под утро присмирели дождь и ветер, и мы легли спать.

На следующий день мы с Августом проснулись поздно. Дождь перестал, небо расчистилось, лишь кое-где дрейфовали разрозненные кучки облаков. Опять подмораживало, на ветках сирени в саду алмазными подвесками блестели оледеневшие капли дождя. Окрестные склоны пестрели лыжниками. Лайма тоже ушла, сунув нам под дверь записку: «С добрым утром! Пойду покатаюсь, проведаю, что за ночь