Том 2. Рассказы - Жан Грива

— Конечно. Как вы думаете, я когда-нибудь достигну этого?

Барон фон Остен-Сакен натянуто улыбнулся.

— Хм, время покажет. Я хочу сказать, все зависит от вас самой, от вашего упорства.

— Нет, господин барон, — воскликнула девушка, тряхнув черными кудрями. — Все зависит от вас, от вашей помощи, от вашей поддержки. Я с нетерпением жду того дня, когда мы вместе будем музицировать. Этот день для меня будет праздником.

Улыбнувшись девушке, барон мгновение помедлил, потом, оглядевшись, нет ли кого поблизости, тихо сказал:

— Я хочу, чтобы этот праздник был сегодня. Если вы согласны, разумеется.

— Сегодня после спектакля? — спросила Лэа.

— Сегодня после спектакля, — торжественно повторил барон Остен-Сакен и продолжал, понизив голос: — Я выйду первым и буду ждать вас у газона возле фонтана.

— Хорошо, господин Остен-Сакен, — сказала Лэа. — Но я хотела бы заехать домой переодеться.

— Это излишне, фрейлейн Лэа! — воскликнул барон, с улыбкой разглядывая ее платье. — Вам очень идет этот искрящийся вечерний туалет. В нем вы похожи на сверкающий черный алмаз.

Лэа звонко рассмеялась.

— Господин барон, ваше поэтическое сравнение убедило меня. Если хотите, я поеду в этом платье.

— Итак, после спектакля у фонтана? — переспросил барон, и Лэа ответила:

— Хорошо, я приду...

После спектакля они встретились у фонтана. Барон фон Остен-Сакен стоял поодаль, в тени деревьев. Как только на песке дорожки послышались шаги Лэи, он вышел девушке навстречу, молча принял у нее скрипку и, нежно взяв под руку, повел к машине, дежурившей через улицу, напротив гостиницы «Рим». Он внимательно оглядел улицу и только тогда распахнул дверцу и предложил девушке сесть. Сам он вместе со скрипками уселся впереди, бросив шоферу:

— Форвертс!

Машина рванула с места. Они понеслись с бешеной скоростью, не замедляя даже на перекрестках. Лэа была довольна, ее нисколько не пугала быстрая езда. Ее не пугало и то, что шофер в военной форме. В те дни на это никто не обращал внимания. Минут через пятнадцать машина лихо затормозила. Лучи фар скользнули по высокой кирпичной стене и уткнулись в железные ворота. Их открыл солдат с автоматом на груди.

Машина въехала во двор и остановилась.

— Ну вот, фрейлейн Лэа, — после долгого молчания произнес барон. — Мы приехали.

Они вышли из машины. Пока Лэа при свете фар любовалась двухэтажным особняком в стиле барокко, ее спутник разговаривал с шофером. Потом хлопнула дверца, машина развернулась и выкатила на улицу. Тяжелые ворота бесшумно затворились, неприятно звякнул ключ в замочной скважине. Барон, открывая дверь, сказал:

— Это мой дом. Прошу вас, фрейлейн Лэа.

Хрустальная люстра в передней ослепила девушку.

— Как светло! — воскликнула она. — И вы здесь живете один?

— Нет, — помогая ей снять пальто, ответил хозяин. — Я занимаю лишь нижний этаж, а наверху живет друг моей юности генерал полиции Шталекер. Это влиятельный человек, к тому же он безумно любит музыку и прекрасно играет на фортепиано. Я сегодня вас познакомлю. Будьте с ним приветливы и ласковы. Все зависит от него... Ваша судьба в его руках...

Среди роскошной обстановки чужого дома девушка вдруг оробела, с трудом воспринимая то, что ей говорил барон. В память врезались только две фразы: «Будьте с ним приветливы и ласковы. Все зависит от него...» Из этого она сделала вывод, что в мире есть еще более могущественный человек, который может покарать или помиловать. И Лэа волновалась, ожидая встречи с ним. Она шла за хозяином по просторным залам, словно тень из другого мира. Барон остановился у камина, облицованного голландскими изразцами, и сказал, кивнув на противоположную часть комнаты, где под огромным зеркалом, освещенный светом люстры, сверкал черный концертный рояль:

— Вот здесь мы музицируем. — В его голосе звучала гордость самим собой и всем, что его окружало. Он бережно положил скрипки на бархатный диван и продолжал:

— Генерал Шталекер скоро приедет. У него уйма работы. В городе еще действуют враги. Их надо обезвредить. Это очень тяжелая работа, фрейлейн Лэа, ответственнейшая работа. Почему вы все время молчите? Чувствуйте себя как дома! Доставьте мне удовольствие, фрейлейн Лэа, улыбнитесь!

Лэа натянуто улыбнулась. Томно глядя на девушку, барон воскликнул:

— Мой черный алмаз! Никогда не встречал ничего подобного. Мой черный алмаз! Вы не представляете, какое ужасное преступление я совершил, пригласив вас к себе.

— Преступление? — наивно спросила Лэа.

Барон усмехнулся.

— И очень хороню, что вы не понимаете. Меня успокаивает лишь то, что из-за подобных чар люди шли и на более тяжкие преступления.

Лэа восприняла эти слова как обычный комплимент и потому весело ответила:

— Господин барон, вы очень щедры в своих выражениях. Но если бы я знала, что вы в самом деле совершаете преступление, пригласив меня к себе, я бы и минуты здесь не осталась, потому что не хочу, чтобы у вас из-за меня возникли неприятности.

— Ради вас я готов принять какое угодно наказание, — с улыбкой сказал хозяин и добавил: — Идемте, фрейлейн Лэа, идемте! В ожидании друзей мы что-нибудь перекусим, выпьем бокал-другой хорошего вина или коньяку, как вам будет угодно. Прошу вас!

Барон распахнул дверь в столовую. Там в торжественном великолепии сверкал огромный, во всю стену, буфет из красного дерева. Посреди комнаты стоял стол, накрытый на четыре персоны. Он был весь заставлен холодными закусками, хрустальными вазами с фруктами. Из боковой двери тихо, словно привидение, выскользнул слуга. Хозяин махнул рукой, и тот так же бесшумно удалился.

— Садитесь, моя дорогая, — выдвинув стул, сказал хозяин. — Что позволите вам предложить?

— Спасибо, я ничего не хочу, — ответила Лэа.

Барон громко рассмеялся.

— В вашем возрасте и в вашем положении вам должно многого хотеться. Но если вы в самом деле так скромны, я угощу вас вином и фруктами. — Барон с шумом стрельнул в потолок пробкой шампанского, наполнил два бокала и кивнул на вазу с фруктами: — Эти апельсины из Валенсии. Испанцы их называют кровавыми, наверное, потому, что у них алая мякоть. — Он протянул девушке шипящий бокал и чокнулся. — Прозит, фрейлейн Лэа. За ваше здоровье, за ваше будущее!

Лэа пригубила бокал. В ярком свете он сверкал как факел.

— Пейте, пейте! — торопил ее хозяин, уже осушивший свой бокал. Пока Лэа