Том 2. Рассказы - Жан Грива

— Господин барон... Я знаю, вы добрый. Скажите, пожалуйста, где мой друг?.. Что с ним?..

— Успокойтесь, фрейлейн Лэа. Я не знаю... Это просто случайность. Успокойтесь, милая Лэа.

Во дворе зарычала машина. Генерал вышел в переднюю. Когда Остен-Сакен и Лэа появились там, Вейсс и Шталекер были уже одеты. На головах у них красовались высокие фуражки с черепом и орлом.

— Поторопитесь, господин барон! — раздраженно крикнул генерал. — У нас мало времени.

— Разрешите на сей раз... мне остаться дома!

— Позвольте! Вы не хотите проводить свою... даму? Это неприлично, господин барон. Одевайтесь же!

Барон надел пальто. Все вышли во двор и сели в машину. Генерал занял место рядом с шофером.

— Куда прикажете, дорогая фрейлейн? — спросил он.

И хотя в его словах звучала явная ирония, Лэа ответила:

— К Даугаве. Я живу на улице Краста, у самой Даугавы.

— Пошел! — бросил генерал шоферу.

Распахнулись тяжелые ворота, машина выкатила со двора и понеслась по пустынным рижским улицам. Все хранили молчание. Только Лэа, бережно придерживая футляр, изредка всхлипывала.

Машина с ревом промчалась через виадук. Слева в тусклом свете лампочек поблескивала колючая проволока гетто. Миновав складские помещения за рынком, машина свернула направо-и вскоре остановилась на берегу Даугавы.

Река казалась темной и страшной.

Несколько мгновений тягостного молчания. Первым заговорил генерал Шталекер. Он говорил, не повернув головы, словно обращался к стеклу, покрытому каплями дождя:

— Проводите вдвоем эту даму. Я подожду...

Барон фон Остен-Сакен беспокойно заерзал.

— Разрешите мне остаться в машине. Я скверно себя чувствую.

— Я не привык отменять свои приказания, — отрубил генерал, закуривая сигарету.

Первым вышел капитан Вейсс.

— Скрипку оставьте в машине, — сказал он Лэе, беря ее под руку.

— Нет, скрипку я не оставлю, — заливаясь слезами, проговорила Лэа. — Господин барон, будьте добры...

Барон фон Остен-Сакен вышел из машины, сильно хлопнув дверцей, и произнес изменившимся голосом:

— Пускай она остается, фрейлейн Лэа. Я вам завтра принесу ее... в оперу.

Генерал полиции Шталекер, спокойно дымя сигаретой, наблюдал, как его приятели, взяв девушку под руки, уводят ее в темноту по развороченной набережной.

Минут через десять они возвратились. Вспыхнули фары, машина понеслась в обратном направлении. Барон фон Остен-Сакен молчал, держа на коленях скрипку Лэи.

— В последнее время вы стали слишком чувствительны, — усмехнулся генерал. — А помнится, в Польше, когда вы служили в СС, вы играли на автомате ничуть не хуже, чем сейчас на скрипке. Я вас не узнаю, барон фон Остен-Сакен.

Барон молчал. Вместо него ответил капитан Вейсс:

— Это была просто минутная слабость, господин генерал. Он снова в форме, в отличнейшей форме...

На следующий день перед спектаклем барон по своему обыкновению долго мыл руки. К нему подошел директор.

— Господин барон, вы, вероятно, еще ничего не знаете... Лэа Хиршман покончила с собой.

Барон фон Остен-Сакен резко выпрямился от удивления. С его длинных тонких пальцев капала вода.

— Что вы говорите! Бедняжка....

— Она бросилась в Даугаву. Час назад нашли ее труп.

— Мой черный алмаз! — с глубоким сожалением воскликнул барон фон Остен-Сакен. — Я так уважал ее! У нее был несомненный талант. И что могло толкнуть ее на этот безрассудный шаг, не понимаю!

Он тщательно вытер свои холеные руки, надел фрак и отправился в ложу оркестра. Все давно сидели на своих местах, настраивая инструменты.

Лишь за одним пюпитром не вспыхнула лампочка, лишь одна скрипка не пела в этот вечер. Она умолкла навсегда, она канула в вечность, как черный алмаз, вырванный из перстня жизни.

Еще с мальчишеских лет я чувствовал неодолимое влечение к раскопкам и всяким древностям вообще. При виде кургана и даже просто кладбища у меня чесались руки по лопате. Моя необузданная фантазия мне часто рисовала таинственные ходы, ведущие в подземелье, где таятся несметные сокровища седой старины. Чего там только не было! Брошенные как попало сабли, пики, латы, щиты, горшки с монетами, поясные бляхи племенных вождей, ожерелья... Боже мой, там было столько добра, что пришлось бы расширить проход, чтобы вызволить все это из подземелья.

Год-другой спустя, когда мои мускулы заметно окрепли (чего, к сожалению, нельзя было сказать о моих мозгах), я стал всерьез подумывать о лопате. За этим, конечно, дело не стало — у колхозного садовника лопат было сколько угодно.

Но как и где копать?

Свои планы я под большим секретом доверил сыну садовника — Янке.

— Янка, — сказал я, — ты слыхал, что в земле запрятаны огромные сокровища?

— А место знаешь? — оживился Янка.

— Точно не знаю, но где-то должны быть.

— Что значит — где-то! — усмехнулся Янка.

— Ну, под курганами, на старых кладбищах.

— А как заберешься под курган?

— Очень просто — сроем курган!

Янка рассмеялся.

— Бери лопату и рой на здоровье! Когда борода у тебя поседеет, я приду подсоблю.

— А, что с тобой говорить! — рассердился я, и на том мы расстались.

Казалось бы, конец моим мечтаниям, но вскоре после этого садовник позвал нас с Янкой раков ловить. А раками у нас особенно славились излучины речушки Личупе, возле заброшенного кладбища. И вот на закате расставили мы несколько дюжин раковиц с приманкой, разожгли костер...

— А знаете, ребятки, что схоронено на старом кладбище? — ни с того ни с сего сказал отец Янки, подбросив в огонь ветвь валежника.

Я от волнения чуть не свалился в костер.

— Что, дядя, что там?

— Значит, не знаете! — загадочно произнес садовник и, не спеша прикурив папиросу от горящего прутика, встал. — А теперь пошли, проверим раковицы. Вроде пора.

Меня трясло, как в лихорадке. Вытаскивая раковицы, я окунулся по самый пояс. Раки, щелкая хвостами, плюхнулись обратно в реку. С досады я вскрикнул так громко, что сосны старого кладбища отозвались эхом.

— Ты что раскричался, — заворчал садовник. — Всех раков распугаешь.

Да, не везло мне: ни одного рака не вынул. Зато Янка при свете костра так и сиял. У него в мешочке барахталось семь увесистых самцов. У