Том 2. Рассказы - Жан Грива

— А ну-ка, ставьте котелок! — скомандовал садовник.

Когда вода закипела, ее приправили укропом, тмином, затем туда же вылили бутылку пива.

— Совсем другой вкус теперь будет, — заметил садовник.

— Дядя, вы собирались рассказать про старое кладбище, — напомнил я, теряя терпение.

— Про старое кладбище? — переспросил садовник таким тоном, будто он был удивлен.

— Что за тайна такая, дядя? Расскажите!

— Мы будем раков варить, а ты рассказывай, — поддержал меня и Янка.

— Ну, ладно, — согласился Янкин отец, доставая вторую сигарету. Я поспешил протянуть ему горящий прутик, чтобы поскорей услышать долгожданный рассказ.

— Так вот! — начал он, пустив пышное облако дыма. — На старом кладбище у жертвенного дуба хоронили еще в начале того столетья. Была у нас тогда война с французами. Наполеон, значит, с армией шел на Москву. А у здешнего барона имелся сын, состоявший при царе в Петербурге, и был он послан самим императором в Литву, с каким-то там важным донесением. Поручение тот выполнил исправно, и когда прогнали французов, царь ему пожаловал за верную службу золотую шпагу. Ну, а когда помер баронов сын, схоронили его на этом самом кладбище вместе со шпагой. Под какой плитой он покоится, того никто не знает, потому что погребенье в большой тайне проходило. Крепостных, которые рыли могилу, потом продали в отдаленную губернию, чтобы те не вздумали тайну разгласить. И так по сей день никто не ведает, под какой плитой лежит та шпага из чистого золота. Вскоре кладбище закрыли, и оно понемногу заросло травой. Вот и вся история.

Котелок над костром бурлил вовсю. Мы положили в него раков, и тут же сняли с огня, а сами пошли еще раз проведать раковицы. На этот раз и мне кое-что досталось, но особой радости я не испытывал. То и дело поглядывал я туда, где из ночного сумрака смутно выступали кладбищенские сосны. Я представлял себе, как мы с Янкой, отодвинув одну из тяжелых каменных плит, извлекаем из подземелья золотую шпагу. Она вся так и горит, так и переливается. Конечно, мы преподносим ее в дар музею, про нас с Янкой пишут в газетах, на все лады расхваливают неутомимых следопытов древности...

На другой же день под вечер, взяв с собой лопаты и сказав домашним, что идем на реку ставить переметы, мы с Янкой отправились на старое кладбище. Янка предусмотрительно захватил с собой отцовский электрический фонарик.

В дороге долго хранили молчание — все наши мысли вращались вокруг легендарной шпаги. Янка первым заговорил. Толкнув меня в бок, Янка таинственно прошептал:

— Только смотри — копать осторожно! А то, чего доброго, шпагу покорежишь!

— Сам знаю! — тоже шепотом отозвался я. — Я где-то читал, что настоящие кладоискатели работают филигранно, понял? Может, там не только шпага, но и кое-что похлестче.

— Уж это как пить дать, — согласился Янка. — Раньше, говорят, в могилу клали все ценное, что было у покойника при жизни. Вот бы только отыскать ту самую плиту.

Словно два привидения, мы поднялись на кладбищенский холм. И вдруг моя лопата, задев за какой-то куст, так громко звякнула, что мы с перепугу упали в густую траву и довольно долго лежали ни живы, ни мертвы.

— Что там такое? — спросил, поеживаясь, Янка.

— Нечаянно, лопатой, — насилу выдавил я.

— Так ты в два счета сломаешь шпагу! — набросился на меня Янка.

Мы встали, отерли ладонями пот со лбов и отправились дальше.

Наконец, добрались до кладбищенского вала, сложенного из крупных замшелых камней, каких по сей день немало в нашей округе. Перемахнув через вал, остановились у первой попавшейся могилы с массивной гранитной плитой.

— Может, здесь? — сказал я.

— Сначала все как следует изучим, — деловито бросил Янка. Осторожно положив в траву лопату и засветив фонарик, он опустился на колени.

— Здесь какая-то надпись.

— Надпись надо было днем изучать, — сказал я.

— Какой умник нашелся! — обиделся Янка. — А сам что раньше думал? — Ощупав поверхность плиты, он добавил: — Все мохом поросло, ничего не разобрать.

Подняв с земли сухой сосновый сук, я тоже склонился над плитой и попытался соскоблить мох. Действительно, там было что-то написано, но такими странными буквами, что я ничего не понял.

— Готический шрифт, не иначе, — важно изрек Янка, стараясь опознать буквы при свете фонаря. Однако и у него ничего не вышло.

— Да что тут думать, — прошептал я в нетерпении. — Наверное здесь, где же еще!

— Отец, помнится, говорил, что барон со своею шпагою похоронен последним. Потом кладбище закрыли.

— Тогда все ясно, тут он лежит! — воскликнул я вполголоса. — Последних не хоронят посреди кладбища, обязательно с краю.

— Да, шпага должна быть здесь, — помолчав, согласился Янка. — Отодвинем плиту и — за работу.

Долго и безуспешно пытались мы сдвинуть тяжелую плиту. Могильный камень словно прирос к земле.

— Послушай, — сказал я. — А чего вообще нам дался этот камень?

— А как же доберемся до гроба?

— Сделаем сбоку подкоп. Так вернее. Не успеем сегодня, оставим до завтра. И никто ничего не узнает.

— А песок? Куда девать песок? — спросил Янка.

— Я буду копать, а ты с фонариком следи, не попадется ли чего интересного, а потом раскидаешь песок по траве.

На том и порешили. Вначале копать было трудно. Лопата то и дело натыкалась на обломки кирпичей, но вскоре яма настолько расширилась, что в ней можно было стоять. Янка старательно ощупывал вырытую землю, уносил ее за ограду кладбища, чтобы скрыть следы наших проделок. Я весь взмок от волнения и спешки.

И вдруг лопата ударилась о что-то твердое! У меня мурашки по спине забегали.

— Поосторожней, ты! — склонившись надо мной, прикрикнул Янка. — Разве так копают? Куда торопиться, не на пожар ведь! Еще шпагу сломаешь.

— Янка, дай на минутку фонарик! — попросил я с дрожью в голосе.

— Вылезай, я сам посмотрю, что там такое, — ответил Янка.

Но вылезти оказалось не так-то просто: я с головой зарылся в землю. И Янке волей-неволей пришлось передать мне фонарик. Сначала луч осветил лопату, потом наткнулся на увесистый серый валун. Я даже сплюнул от обиды, вернул Янке фонарик