Том 2. Рассказы - Жан Грива

— Почему же ты тогда не вернулся с ними обратно за море?

Ну что я мог ей ответить?

— Я остался здесь, чтобы помочь твоему папе. Когда мы победим фашистов, мы приедем к тебе вместе с папой.

— Когда ты повезешь меня в Мадрид?

— Ночью. Как только стихнет бой.

Настала ночь. Степь еще горела. Она сверкала, словно зарево заката на моей родной стороне. Когда санитарная машина была готова к отъезду, я спустился в пещеру за Марикитой.

— Ну поедем! — сказал я, протягивая ей серебряную ветку оливы.

— Зачем мне эта ветка? — спросила девочка.

— Посади ее у речушки на память о себе.

Я повел ее окольными тропами, чтобы она не увидела развалин своего домика. На берегу речушки Моралесы мы остановились перед свежей могилкой.

— Марикита, — сказал я, — посади здесь веточку.

— Кто выкопал тут ямку? — спросила она.

— Мои друзья.

— У тебя хорошие друзья.

Она склонилась и старательно воткнула веточку в землю. Я принес из речушки воды в гильзе от снаряда. Потом она спросила:

— Как ты думаешь, эта веточка вырастет такой же большой, как другие деревья?

— Может, вырастет. Кто знает!

— А маленькие деревья тоже хорошие?

— Маленькие тоже хорошие.

— Только у них нет сердца, да? Вот я хоть и маленькая, но у меня есть сердце. Приложи сюда свою руку, послушай.

Я приложил ладонь к ее груди.

— Ну что, бьется? Ты чувствуешь?

— Чувствую. У тебя хорошее, крепкое сердце.

— У тебя ведь тоже есть сердце, правда?

— И у меня есть сердце.

— А у фашистов есть сердце?

— У фашистов нет сердца. Пойдем к машине, Марикита.

— Я еще ни разу не каталась на машине, — радостно ворковала девочка.

— Потом тебя прокатят на корабле.

— По морю?

— По морю.

— В доме, который больше, чем Эскуриал?

— Да.

— И там будут дети?

— Там будет много детей.

— И снег?

— И снег.

— И мы будем играть в снегу?

— Ну конечно!

— И ходить в школу?

— И в школу ходить.

Зарычал мотор. Я поднял Марикиту и посадил ее на мягкое сиденье рядом с шофером.

— А почему ты не едешь с нами? — спросила она.

— Я останусь с твоим папой.

— Когда кончится война, вы приедете?

— Приедем, Марикита, обязательно приедем.

Шофер захлопнул дверцу. Машина отъехала, мягко покачиваясь на ухабах, потом выбралась на шоссе и стала набирать скорость. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дымом и пламенем горящей степи.

Это было летом в 1937 году во время боев под городком Брунетой неподалеку от Мадрида. А спустя двадцать лет в одном московском иллюстрированном журнале мне попалась на глаза фотография испанских детей-сирот, спасенных из огня гражданской войны. Теперь они были большие. Конечно, не такие большие, как деревья, но взрослые и умные. Одна из тех девочек стала учительницей, и звали ее Мария. Может быть, она и есть та крошка Марикита, с которой мы встретились двадцать лет назад и которая в знойной, горящей степи разговаривала со мной про море, про снег, про деревья и школу? Я не запомнил ее фамилии, но глаза ее показались мне знакомыми — столько в них было восхищения этим огромным миром.

Луис Вентэро родился и вырос в Паламосе, что в шестидесяти километрах от Пиренеев, у Средиземного моря. Это самый обычный каталонский рыбацкий поселок, его серые домики растянулись вдоль отлогого берега залива. С обоих концов к поселку подступают скалистые кручи, поросшие стройными соснами, пиниями.

Для кораблей и лодок наибольшую опасность представляют мыс Святого Себастьяна да Черный мыс, что севернее Паламоса. Не одна рыбацкая лодка разбилась на подводных камнях Черного мыса. Неохотно поминают его рыбаки, а если и помянут, то, уж конечно, не добром.

— Черный мыс — рыбацкая смерть, — наставляли своих отпрысков рыбаки Паламоса. — Застигнет там буря — лучше в море уходи, только прочь от гиблого места!

Когда приближаешься к Черному мысу, еще издали слышишь глухое клокотанье, словно стесненное дыхание какого-то чудовища. Суеверные рыбачки уверяли, будто это морские ведьмы дышат. Кое-кто из стариков божился, что своими глазами видел ведьмин вертеп.

Трехлетние бури гражданской войны докатились до Паламоса в самые последние дни.

После падения Барселоны фашистские полчища, дикие марокканские дивизии, моторизованные итальянские части подобно саранче заполонили цветущие долины Каталонии. Горели города, селения. Едкий дым пожарищ застилал солнце. Дороги к французской границе были запружены беженцами, немецкие самолеты бомбили и обстреливали их. Республиканская армия с боями отступала к Пиренеям.

Луис Вентэро не выходил рыбачить в море. Озабоченный, расхаживал он по берегу, поглядывал на дымившийся горизонт и без конца курил. Горько было на душе у старика. С тоской и любовью глядел он вслед уходившим воинам-республиканцам, словно все они были его сыновьями. Вентэро надеялся среди них увидеть и своего сына Селестино, который совсем мальчишкой в первые же дни войны ушел добровольцем на фронт. Старый рыбак угощал отступавших табаком, подолгу расспрашивал о последних сражениях и на прощание крепко жал руки.

Однажды несколько солдат подошли к его лачуге и попросили хлеба. Хлеба Вентэро и сам давно не видел. Но рыба была — рыба из последнего улова, свежая, только-только прокопченная, душистая.

— Берите, братья! — говорил Вентэро. — Берите на дорогу и не забудьте: мы ждем вас обратно!

Подходили другие рыбаки. Вынимали из-за пояса кожаные бутылки с вином. Женщины приносили козье молоко в глиняных крынках. А когда солдаты двинулись дальше, все с грустью смотрели вслед, пока они не скрылись из виду.

Женщины вздыхали и утирали слезы концами черных платков. Может, другими дорогами, такие же усталые и голодные, шагают сейчас их сыновья. Может, и они, расстреляв патроны, уходят в горы к партизанам или пробираются к границе.

Той ночью Вентэро не мог уснуть. То и дело поднимался с постели, выходил во двор, прислушивался. Где-то за Черным мысом громыхали корабельные пушки. Высоко над головой проносились снаряды. Был отчетливо слышен их свист, потом вдалеке раздавались