Том 2. Рассказы - Жан Грива

Как-то мы договорились в один из субботних дней отправиться в Цесис на экскурсию.

Фрицис знал, что у меня в это время было крайне скудно с деньгами, и вот на станции он уже ждал меня с железнодорожными билетами. Когда же я протянул ему деньги, он с улыбкой уклонился от моей протянутой руки.

— Я сегодня получил жалованье. Позволь мне заплатить...

До Цесиса мы, однако, не доехали, начался дождь: время было осеннее. Проехав какую-то часть пути вместе с товарищами, мы с Фрицисом вернулись. С самого начала у нас была договоренность, что я заночую у него.

— Знаешь, а мы неженки, — сказал он мне на обратном пути.

— Почему неженки? — удивился я.

— Потому что не поехали на экскурсию. Раз уж приняли решение, должны были довести дело до конца, а там будь что будет.

Я выразил полное с ним согласие, и он радостно хлопнул меня по плечу.

— Прекрасно, тогда мы отправимся не домой, а в Межапарк пешком и проведем ночь на берегу Кишозера.

Я согласился, и мы через центр города зашагали к Межапарку. А дождь все шел.

На берегу озера под соснами соорудили мы шалаш из веток и собственных пиджаков и улеглись спать. Сон, однако, не шел, разговорились о школе, товарищах, о подпольной работе. Фрицис вдруг поскучнел.

— В последнее время у меня дома происходит нечто непонятное, — сообщил он. — Я заметил, что, когда вечерами возвращаюсь из школы, кто-то бродит под моими окнами, какой-то таинственный незнакомец. Стоит мне выйти наружу, как он исчезает, а позже снова появляется. Как-то я насыпал под окнами пепел. Утром обнаружил на нем отпечатки чьих-то следов.

— За тобой следят! — воскликнул я.

— Потому-то я и не мог пригласить тебя сегодня к себе ночевать, — хмуро добавил он. — Не то оба попадемся.

И все мне вдруг стало так ясно, так понятно... От этих таинственных незнакомцев комсомольцу Фрицису Гайлису никогда, до самого смертного часа, не избавиться.

Кровь на булыжной мостовой

В 1932 году меня призвали в армию буржуазной Латвии. Я вынужден был на целый год расстаться со школой, учением, товарищами.

Помню, был холодный зимний день, открыл я свежую газету и застыл от ужаса. Через всю газетную полосу огромными красными буквами было напечатано: «В застенках политической управы убит юноша-рабочий Фрицис Гайлис».

Палачи зверски мучили его и, чтобы скрыть следы кровавого преступления, выбросили из окна верхнего этажа политической управы на булыжную мостовую.

Невинная кровь комсомольца Фрициса Гайлиса, пролившаяся на булыжную мостовую Риги, подняла невиданную до сих пор волну возмущения.

В день похорон комсомольца рижские рабочие, вся прогрессивная молодежь города вышли на демонстрацию. Улицы полыхали красными знаменами. Воздух сотрясали революционные песни и проклятия убийцам. Возникали стычки с конной полицией и шпиками.

Даже мертвого комсомольца убийцы не позволяли спокойно похоронить.

Нападение платных хулиганов во время похорон было отражено.

Могилу Фрициса Гайлиса, находившуюся вблизи от места упокоения великого Райниса, народ окружил плотной стеной. Звучали музыка, песни, пламенные речи.

В тот зимний день возле сосен, где в первую школьную осень Фрициса Гайлиса полыхал багряный дикий виноград, поднялась целая гора красных цветов.

Народ не забывает своих борцов. Народ помнит их сегодня и будет помнить вечно.

На темном небе, на темном, беззвездном небе вскоре загорелись первые яркие звезды надежды, и за ними вслед заполыхала утренняя заря свободы.

Красновато-зеленое зарево, которое в эту августовскую ночь двигалось с запада на восток, понемногу становилось прозрачным как стекло.

В его блеклом, белесом свете вырисовывались окружающие предметы — сначала их очертания, а потом уж их природный, естественный вид.

Хвойный лес с левой стороны, чуть дальше, впереди, — пожелтевшее под августовским солнцем ржаное поле, еще дальше, с правой стороны, — луг и извилистый берег реки. Здесь вчера вечером рвались вражеские снаряды, строчили пулеметы и автоматы.

От невидимой за берегом и зарослями аира реки подымался легкий белый туман.

Эта картина еще больше усиливала впечатление глубокого покоя, царившего сейчас вокруг.

Трудно было представить, что маленькая речушка и жидкие пряди тумана разделяли два враждебных друг другу мира — советскую армию и гитлеровских захватчиков, солдат свободы и кровавых бандитов.

Андрей Целмс, до войны рижский учитель, а теперь батальонный командир латышского добровольческого полка, сидел у окна старой эстонской ветряной мельницы и наблюдал за полем боя, которое, это он доподлинно знал, скоро снова пробудится.

Во время вчерашней битвы он не раз спасал старую мельницу от вражеских мин и гранат. Толстые, выстроенные из валунов мельничные стены упорно сопротивлялись огневому натиску противника. Изгрызенные зубами времени крылья мельницы и крыша были растерзаны осколками. Изрешечены — просто дырка на дырке, но пока что держались.

Почти так же, как эта мельница, держатся мои ребята, думал Андрей Целмс. Его батальон состоял преимущественно из рижских рабочих и комсомольцев, которые еще не сменили гражданскую одежду на военную форму. Не обученные военному делу, эти люди тем не менее ни разу не посрамили частей советской армии, в составе которых сражались.

Потускневшее под горячим дыханием сражения мельничное окошко запотело, и Целмс протер его рукавом обтрепанного пиджака, чтобы лучше разглядеть поле боя.

Мельница — их так обычно строили — расположена была на взгорке, и отсюда все, происходящее вокруг, было видно как на ладони.

Где-то взорвалась вражеская мина, затем последовало несколько коротких пулеметных очередей. Наверное, возвращались с задания батальонные разведчики, подумал Андрей Целмс.

Недалеко от него, на трухлявом мельничном полу, лежали пять человек; адъютант, три ротных связиста и молоденький парнишка, совсем мальчик, Марцис Зирнис[7]. Все в батальоне звали его Гороховым Марцисом, но он не обижался.

Они спали так крепко, как только могут спать на фронте усталые солдаты, и, если бы их никто не разбудил, думал Целмс, проспали бы до следующего вечера.

Однако занимался новый день, предстоял новый беспощадный бой, и командир волей-неволей должен был разбудить своих бойцов и послать на задание.

Гороховый Марцис пусть еще немного поспит, решил командир. Он самый молодой среди них, нет полных шестнадцати, а таким недозревшим