Том 2. Рассказы - Жан Грива

После торжественного акта мы разошлись по классам и заняли свои места.

Со мной рядом сел парень в простом темном костюме, поверх пиджака — отложной воротничок синей рабочей блузы. Его густые черные волосы небрежно падали на лоб, на меня смотрели улыбчивые, добрые глаза.

Мой сосед протянул мне руку и низким, чуть глуховатым голосом произнес:

— Будем знакомы. Фрицис Гайлис...

Ладонь была твердая, огрубевшая от работы, слегка, отекшая, будто распаренная от постоянной стирки. Движения у парня были угловатые, сам он чуть грузен. Говорил он излишне медлительно, казалось, речь дается ему с трудом, но вдруг оброненные блестки остроумия свидетельствовали о том, что это не так.

В первый же вечер я узнал, что мой школьный товарищ живет на Саркандаугаве[6], что у него нет работы — и потому он находится в затруднительном материальном положении.

— Если меня не освободят от платы за учение, то...

Из этой неоконченной фразы я понял, что в таком случае он будет вынужден гимназию оставить. За обучение требовалась годовая сумма в 140 латов. Это были немалые деньги. Где их взять, если у большинства ребят денег не было даже на трамвайный билет?

Фрицис Гайлис семь километров пути от Саркандаугавы до школы и обратно частенько одолевал пешком.

Настали Райнисовские дни. В школе их отмечали ежегодно и широко.

В сопровождении учителей с красными цветами в руках мы примкнули к рабочим, направлявшимся к месту вечного упокоения великого поэта.

На кладбище и учителя и их питомцы выступали с речами и обещали бороться за свободу и счастье народа так же, как боролся Райнис.

Когда митинг окончился, Фрицис показал мне сосну, которую обвивали багряные от дыхания осени плети дикого винограда:

— Смотри — виноград горит!

И правда, дикий виноград пылал огнем. Тогда мне и в голову не могло прийти, что у этого пылающего багрянцем дикого винограда через несколько лет будет спать вечным сном друг моей юности, комсомолец Фрицис Гайлис, зверски убитый в рижской полицейской охранке.

В кругу друзей

В Райнисовской гимназии в начале учебного года избирался совет воспитанников. В него входили представители от каждого класса. Совет играл большую роль в нашей школьной жизни. Выносил решение о предоставлении нуждавшимся бесплатного питания, освобождал от платы за учение.

В совете воспитанников было две группы: представители революционно настроенной молодежи, которой руководили комсомольцы-подпольщики, и группа, находившаяся под влиянием социал-демократических идей. Эта группа то и дело наскакивала на комсомольцев. Вот почему ежегодное избрание совета воспитанников превращалось в весьма значительное, важное для школьной жизни событие.

Фрицис Гайлис в короткий срок приобрел доверие всего класса, и мы единогласно избрали его в совет учащихся гимназии.

— Ваше доверие, товарищи, оправдаю, — сказал Фрицис, и в самом деле он относился к своим обязанностям добросовестно. С большим рвением и душевным пылом боролся за то, чтобы совет учащихся оказывал помощь и поддержку действительно нуждавшимся ребятам.

Позже, когда Фрицис Гайлис начал работать на суперфосфатной фабрике в Милгрависе и стал получать жалованье, он часть своего нищенского заработка всякий раз отдавал тем, кто нуждался больше, чем он. Это он делал тактично, ненавязчиво — платил, например, за билеты на концерты, театральные представления или кино (иногда мы смотрели и советские фильмы).

Как-то одна наша соученица, очень одаренная, перестала посещать занятия. Оказалось, у нее нет работы и она не в состоянии платить за учение; у девушки даже носков не было, а дни стояли холодные, зимние.

Фрицис Гайлис сумел добиться, чтобы ее освободили от платы, купил носки и, дождавшись подходящего случая, не обидев товарища, подарил. Ученица вернулась в школу и продолжала учиться.

Беззвездное небо

Фрицис Гайлис учился так же, как и все остальные ребята. В отношениях с товарищами был ровен, не любил выделяться, верховодить, чем-либо щеголять. Но чем чаще я с ним встречался, тем больше убеждался, что он человек с широким кругозором.

Он любил литературу, особенно произведения Райниса, Упита, Судрабкална. Выдавалось свободное время — много читал и сам пытался писать. Однако к себе был чрезвычайно строг, требователен и свои литературные пробы показывать стеснялся.

— У меня ничего путного не получается, — признавался он мне, — но литературу люблю всем сердцем.

Когда я ему прочитал свои стихи, которые были всего лишь пробой пера, он стал меня уговаривать их напечатать.

— Но только обязательно отдай в какой-нибудь прогрессивный журнал, — наказывал он мне.

Увидев в журнале «Domas» («Мысли») мое первое опубликованное стихотворение, он обрадовался не меньше, чем я. Фрицис всегда радовался чужой радости и печалился из-за чужой беды.

Мы вместе с ним довольно часто посещали писательские вечера, театры, кино, концерты, оперу. Самое сильное впечатление оставляла у него музыка. Помню, однажды, попав на галерку оперного театра и прослушав Девятую симфонию Бетховена, мы потом всю ночь пробродили в тронутых осенью парках и никак не могли прийти в себя от волнения. Фрицис был настолько потрясен, что совсем притих. Когда я его о чем-то спросил, он сказал:

— Знаешь, поговорим-ка лучше со звездами.

— Так ведь на небе сегодня нет звезд, — ответил я.

Он, взглянув на осенние тучи, сплошь покрывшие небо, грустно улыбнулся.

— Да, на нашем небе нет звезд.

Я понял, что он выразился в переносном смысле, имея в виду нашу тогдашнюю жизнь.

В буржуазной Латвии и в самом деле ночь была темной, а небо беззвездным.

Чтобы зажглись на небе звезды, чтобы жизнь угнетенных стала светлей, комсомолец Фрицис Гайлис пожертвовал своей молодой прекрасной жизнью.

Загадочные следы

В нелегком повседневном труде и общественной деятельности в стенах гимназии и за ее пределами созидалась личность Фрициса Гайлиса, быстро превратившегося в революционного вожака саркандаугавской молодежи.

Стремясь поскорей с ним расправиться, и днем и ночью преследовали его полицейские ищейки.

Однажды он появился в школе с опозданием и казался очень взволнованным; заметно было, что он запыхался от бега.

— За мной сейчас гнались шпики, — шепнул он мне на ухо.

Я понял, что ему пришлось изрядно потрудиться, чтобы сбить их со следа.

Фрицис любил природу — речные заводи, сверкающую гладь озер, таинственную тишину лесов. Ему, неизменному