Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
— Нет, — возразил Аллахгулу, — нюх его не так-то легко притупить!
Гамза исподлобья взглянул на Аллахгулу. «Да, — подумал он, — с ним можно дела делать!»
— Твоя правда. Но ничего не поделаешь. А теперь давай обо всем как следует договоримся… Ты меня слушаешь? Во-первых, ты не должен портить отношения с Вейисом и Азизом. Надо вести себя так, чтобы они тебе доверяли. Парень ты вроде умный, но только напрасно сегодня полез в мастерскую. Говоришь, ранен, а сам грабишь мастерскую. Будь я на твоем месте, даже хромая, пошел бы на праздник в сад. Тебе надо с ними быть!.. Выйдешь отсюда, прямо иди к ним, найди Вейиса и Азиза, покайся, скажи: «Простите меня, дурня! Я мастерскую ограбить хотел. Вот вам награбленное добро». Скажи, мол, «из магазина Гаджи Таги я кое-что взял, и это могу вернуть».
Аллахгулу упорно молчал.
— Ну, как, Аллахгулу, прав я или нет?
— Прав, хозяин, — Аллахгулу поднял голову. — Напрасно я послушался этого жадюгу Гаджи, глупостей натворил. Встану и пойду, как ты говоришь, вместе с ткачами веселиться, а платки, что я взял, верну!
— И правильно сделаешь! Отец мой всегда говорил: «Все ломается от тонкости, а человек — от дурости». Понял? Вот что человека губит.
Аллахгулу поднялся. Гамза протянул ему палку.
— Подожди, пусть Амина сначала выйдет и посмотрит, нет ли слежки? А ты пойди на пиршество, ешь, пей, а потом незаметно улизни и приходи сюда. Ради большого богатства, Аллахгулу, можно пренебречь и маленьким.
Проходя мимо фабрики Гамзы, Аллахгулу увидел Чимназ.
— Тетя Чимназ, — со слезами на глазах проговорил Аллахгулу, кладя ей на колени сверток, — я натворил глупостей, ради праха отца своего прости меня. Да почернеет лицо бедности и нужды! Человек звереет, сам не знает, что делает…
— Не говори так, Аллахгулу! Человек всегда должен оставаться человеком. А это, — она протянула ему сверток, — сам отдашь вечером Азизу и Вейису.
— В такой радостный день, — продолжал Аллахгулу, утирая слезы, — я не вместе с товарищами! Голову потерял… Пойду к ним. Тоскливо на душе… лучше умереть…
Путаная речь Аллахгулу произвела впечатление на Чимназ.
— Что ж, сын мой, иди! И это отнеси. А я посторожу фабрику… Иди! Разве ты им не товарищ? Вместе спины над станком гнули, — Чимназ вздохнула. — Иди, сын мой. Ведь Вейис так тебя любит! Ты ранен, и он очень сокрушается.
— Знаю, тетя Чимназ, знаю! Я хуже вислоухого осла. Такого человека обидеть!.. Пойду к ним, вот сейчас и пойду, извинюсь…
Аллахгулу и впрямь волновался. Он простился с Чимназ-арвад и, прихрамывая, удалился.
VII
Место для веселья было выбрано неподалеку, за рекой, в живописном просторном саду одного из поселковых богачей. В саду вокруг весело журчащего родника высились вековые ореховые деревья, тутовник, груша. Деревья уже отцвели и начали украшаться свежей зеленой листвой. На пышной траве, зеленым ковром устлавшей землю, можно было поиграть в любимую девичью игру «перебежчики», потанцевать, порезвиться. Здесь собирались резать баранов, отобранных у богачей, испечь в тендыре чуреки, варить плов. Короче говоря, чайгырагцы хотели устроить невиданное в поселке пиршество.
У родника в огромном казане варился рис, а чуть поодаль в казанах поменьше жарилось мясо для плова. В тени высоких чинар дымились два толстопузых самовара. В стороне с ветви большого орехового дерева свисали качели, вокруг которых толпились оживленные девушки.
Отгоняя от себя усталость и сон, Миная наигрывала на гармони старинный танец. Рядом с ней, поджав под себя ноги, сидела девушка. Надев на руки башмаки, она била по перевернутой вверх дном кастрюле. На качелях качались девушки, а подруги, дожидавшиеся очереди, длинными прутьями ударяли качающихся и выкрикивали:
— Назови имя жениха!
Тех, кто отвечал, оставляли в покое, а тех, кто молчал, продолжали хлестать прутиком. Не надеясь попасть на качели, девушки-подростки, отойдя в сторону, танцевали медленный народный танец «Наши».
В тени ветвистых грушевых деревьев на коврах Гаджи Таги, на почтительном расстоянии от женщин, восседали мужчины. Самые почетные места были отведены Вейису, Азизу и Саттару. Справа от них расположились музыканты, а слева и за ними, образуя большой полукруг, сидели ткачи и батраки. На празднике была одна беднота. Зейнал и Азиз хотели пригласить и мастеровых: портных, сапожников-кустарей, но Вейис решительно возразил:
— Без рвачей обойдемся!
Зашла речь и о Наджми. Вейис и на сей раз воспротивился:
— Нет! Мы тут революцию делаем, а он разбойниками нас считает. Как же я могу сидеть с таким человеком за одной скатертью?
Музыканты отдыхали. Люди были оживленны и радостны. Чайханщик Мурсал разносил на круглом подносе чай в грушевидных стаканчиках. Щеки и глаза у Мурсала были впалые, а концы длинных, густых усов от дыма самовара желтые. И вот теперь, когда, неведомо в который раз, Мурсал поставил перед Вейисом стаканчик горячего чаю, Вейис, указывая на поднос, спросил:
— А кто это здесь нарисован? Усищи-то какие!
Чайханщик недоуменно взглянул на Азиза.
— Усы у него точь-в-точь, как твои, Мурсал!
— Это Насреддин-шах.
— А мне плевать, кто он, — вспылил Вейис. — Насреддин-шах, или Шахаббас, или еще какой другой кровосос, только на этом подносе ты нам чай не разноси! Понял?
Чайханщик в страхе прикрыл ладонью свои желтые усы. Азиз, боясь, как бы Вейис не выкинул еще какую-нибудь штуку, спокойно сказал:
— Не бойся, Мурсал, за свои усы. Иди разноси чай!
Расстроенный Мурсал собрался было уйти, но Вейис схватил поднос и серьезно сказал:
— Чтобы я больше не видел твоего подноса с харей этого ублюдка! Ни здесь, ни у тебя в чайхане! Слышишь? Соскобли сейчас же!
— Слушаюсь, баш уста, слушаюсь… — пролепетал Мурсал и удалился.
В это время к Вейису подошел юноша с ружьем на плече и что-то шепнул на ухо. Вейис повернулся к Азизу, посоветовался с ним.
— Скажи, пусть подождет, мы сейчас придем, — ответил Вейис юноше.
Допив чай, Вейис и Азиз встали.
— Вы продолжайте, — обратился к сидевшим Вейис, — мы скоро вернемся.
Они прошли к концу сада и за живой изгородью из колючих кустарников увидели Аллахгулу. Он сидел на земле, положив перед собой сверток.
— Что, пришел? — сухо спросил Вейис. — А говорят, ты к доктору поехал?
Аллахгулу виновато опустил голову, пряча глаза от Вейиса и Азиза, и, чуть ли не плача, проговорил:
— Не смог я поехать, Вейис. Совесть загрызла. А все жадность моя виновата. Вот платки, которые я взял в мастерской. А