Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
Надо было с наступлением темноты навьючить верблюдов, чтобы ночью Аллахгулу выехал из поселка. Покончив со сборами, Гамза прошел в контору, узкую комнату с одним окном. Здесь стояло несколько стульев, старый стол, всевозможные весы — сотенные, десятичные, настольные и аптекарские — для золота. На столе лежали большие бухгалтерские счеты, успевшие за эти дни запылиться. В комнате было две двери: одна, обитая толстым железом, выходила на улицу и имела крепкие запоры; в этой двери на уровне головы было вырезано круглое отверстие — глазок. Вторая дверь вела во внутренние комнаты. Кроме того, в полу имелся потайной люк, замаскированный сверху ковром. Через него можно было но узкой лесенке спуститься в подвал. В конторе пахло мышами.
Гамза устало плюхнулся на стул. Накануне ночью он глаз не сомкнул, нестерпимо болела голова. Да и как уснешь, если не знаешь, что стало с твоими товарами в других городах в эти смутные дни. Гамза нервно покусывал кончики усов. Недавно вернулся с празднества Агасафар, принес утешительные вести: обещали пристроить в ревком. И он поможет Гамзе, обязательно поможет! Но чем и как поможет — этого не знали ни Гамза, ни Агасафар.
После Агасафара в контору пришла Амина. Одетая по-дорожному, в сапогах, она с непривычки при ходьбе широко расставляла ноги. На ней был поношенный архалук, голова обвязана черным платком, а сверху еще и черной шалью.
Вслед за Аминой в контору вошел рослый, краснощекий мужчина в огромной папахе.
— Хозяин! Амина-баджи мне все объяснила, — пробасил погонщик и, взглянув на Амину, добавил: — Расторопной женой наградил тебя аллах! С такой не пропадешь!
Погонщик верблюдов, навахинец, видимо, собирался говорить долго, но, заметив озабоченность Гамзы и Амины, умолк.
Чтобы не задерживаться, Амина не стала зажигать лампу. Гамза был вынужден подойти к окну — дорога́ была каждая минута — и при тусклом свете угасающего дня вслух прочесть письмо, которое он намеревался передать погонщику.
«Главе бакинских большевиков. Приветствует Вас житель поселка… Шемахинского уезда Гамза Гаджи Раджабов. После приветствия сообщаю вам, что здесь, у нас, некоторые смутьяны, назвавшись большевиками, грабят и предают огню народное добро. И вот я решил все, что у меня осталось от моих богатств, послать вам, большевикам, — пусть лучше они достанутся народу, чем обратятся в прах. Прошу тут же написать мне ответ при получении товаров. Письмо и товары я посылаю вам со своей женой Аминой Гаджи Али кызы. С нею вместе едет навахинец Карбалаи Асад и Аллахгулу Гусейнгулу оглы Алигулиев. Он ткач, из бедняков. Подпись: Гаджи Раджабов Гамза».
Гамза положил письмо в пакет, запечатал и, повернувшись к погонщику и Амине, сказал:
— В пути к вам примкнет Аллахгулу, об остальном он знает.
Гамза глубоко вздохнул:
— Ах, судьба, судьба!.. Я буду молиться аллаху, чтобы вы благополучно выбрались отсюда, а там… — Он внимательно взглянул на погонщика и, словно успокаивая себя, заметил: — В поселке тихо. На улицах — ни души. Я сам недавно проверил. Да, вот еще что: — Если вас задержат, скажите, что вы заблудились, и дайте это письмо. Бог милостив, только не забудьте взять расписку. А об остальном позаботится Аллахгулу.
Сумерки сгустились. Пришел Агасафар.
— Ни караула, ни сторожей не видно. Все в комитете. Делят наши дома. Так кричат, что за версту слышно. Можно преспокойно ехать, никто не заметит.
Вскоре караван навьюченных верблюдов вышел за ворота. Прощаясь с женой, Гамза счел нужным еще раз предупредить ее:
— Аллахгулу встретит вас в Шемахе. Дальше караван поведет он, а ты вернешься обратно.
Агасафар говорил правду: в ревкоме шли жаркие споры о передаче домов богачей поселковой бедноте.
— В поселке у нас двадцать три дома богачей и около пятисот бедняцких семейств. Вот и попробуй раздели поровну эти дома, чтобы никого из бедняков не обидеть! — кричал Азиз, уравновешенный и спокойный Азиз, от которого никто прежде громкого слова не слыхал.
В комнате стоял густой табачный дым.
Приглашенные на заседание ревкома ткачи радовались, что наконец-то дома богатых будут разделены между бедняками. Узнав от Вейиса о содержании письма, которое привез из города Гариб, Азиз попытался доказать Вейису, что поступки его ошибочны.
— Что с того, что письмо подписано беком? Главное, что в нем правда. И дома господ и богатства их принадлежат теперь Советской власти, принадлежат нам, беднякам, всему народу.
— А разве мы говорим другое? — вмешался Зейнал. — И мы не просто треплем языками, а отдаем эти богатства. Кому? Опять тому же бедняку!
Азиз покосился на Зейнала. Он недолюбливал этого краснощекого, нагловатого парня и еле сдерживался, чтобы не нагрубить. Вейис зловеще молчал.
Азиз все больше убеждался, что ответственность за произвол в поселке ложится на него, старого, испытанного пролетария.
— Кроме того, он — заместитель председателя ревкома! Правда, Азиз не владел грамотой. И когда ему было учиться? Всю жизнь он провел в нужде и лишениях, в заботах о насущном хлебе. Но в сравнении с другими ткачами Азиз обладал одним несомненным преимуществом — несколько лет он работал в Баку, участвовал в стачках бакинских рабочих, многому у них научился. Азиз помнит, как однажды Мешадибек Азизбеков сказал ему: «Не забудьте, что вам очень скоро пригодится все то, что вы испытали и узнали в Баку».
Сейчас, вспоминая слова Мешадибека, Азиз понял, что он не имеет права молчать. Иначе он предаст святое дело революции.
— Товарищ Вейис! — голос Азиза был тверд и решителен. — Что будут делать бедняки после того, как проедят добро своих бывших хозяев?
— Как что? — вскричал Вейис. — Я говорил и готов сказать это еще тысячу раз — все заработано нами! Разделить среди бедняков — и баста!
— Да, да! — послышались сбоку одобрительные возгласы. — Царствие небесное твоему отцу! Ты говоришь от нашего сердца.
— А что говорю я, — усмехнулся Азиз. — Разве не