Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
На заработки шли сюда уже из соседних деревень.
Не раз Вейис с горечью говорил: «Азиз, твой бисмиллах никакой пользы ни нам, ни тебе не приносит. Благодаря аллаху ты только пополняешь казну Гамзы». Азиз в душе соглашался с Вейисом. Да и как не соглашаться? Гамза богател изо дня в день, а Азиз как был нищим, так и остался им. Молитвы не приносили облегчения Азизу, жить становилось все труднее и труднее. Несколько лет назад Азиз покинул поселок и уехал в Баку, устроился на фабрику миллионера Тагиева. И вот года четыре назад на фабрике установили новые германские станки и десятки ткачей, в том числе и Азиз, были вышвырнуты за ворота. Азизу ничего не оставалось, как вернуться в поселок.
Но в Баку Азиз многому научился. Приступая к работе, он уже не говорил «Бисмиллах» и, остановив станок, не благодарил аллаха. Только иногда, по привычке, забывшись, он поминал аллаха. Так и сегодня — не успел встать за станок, сказал «Бисмиллах», но тут же упрекнул себя.
Азиз глядел на рисунок ткани и размышлял: оставить ли старый узор? Ведь день этот особенный, он не похож на вчерашний. Как же может платок, который он начнет ткать, не отличаться от платка, сотканного позавчера?
Из раздумья его вывел Саттар:
— Азиз-киши, ты уже здесь? — в руках он держал стакан с отбитым краем. — Вот тут краска. Проведи, как и я, красную черту на ткани. Мы должны знать, сколько ткем на Советскую власть!
Саттар-киши, видно, собирался завести длинный разговор. Отставив стакан, он поудобнее уселся на ступеньки, вытащил из кармана жестяную коробку с табаком и стал сворачивать самокрутку.
— Не работается что-то, Азиз.
— Может, повеселиться захотелось? — Азиз сел на ступеньку пониже. — Мы с тобой как будто одногодки, а желания у нас, я вижу, разные.
Саттар, вставляя самокрутку в мундштук, заметил:
— Нет, Азиз-киши, дело не в годах. Уж ты-то знаешь, что я за человек. Меня пряниками не купишь! — Он зажег самокрутку, затянулся и после небольшой паузы продолжал: — Вот проснулся я сегодня, гляжу, уже рассвело. Одеваюсь и ворчу на жену: «Арвад, чего ж ты меня вовремя не разбудила? Пришлет сейчас Гамза за мной и на чем свет стоит будет поносить за то, что проспал». А жена самовар ставит, бросает угли в трубу и улыбается. «Ты что, говорит, Саттар, в своем ли уме? О каком Гамзе ты говоришь? Спи спокойно!» Тут я вспомнил… Полез обратно в постель, вытянул ноги, а уснуть никак не могу, а все потому, что привык к труду, жить не могу без дела.
Азиз кивком головы поддержал Саттара и, не говоря ни слова, поднялся, взял стакан, решив пойти работать. Но сердце Саттара было переполнено. Он удержал за руку Азиза.
— Я, Азиз-киши, не упрекаю Вейиса. Молод еще. Вот и горячится, отомстить богачам хочет!
— Все это, конечно, так, — проговорил Азиз. Он думал о том, как бы положить конец разговору и приступить к работе, но перед этим счел нужным возразить Саттару.
— А все-таки, Саттар, ты — член ревкома, и тебе не подобает так говорить. Нельзя дальше терпеть этот произвол! А ты… Почему ты воздержался при голосовании? Что мы ответим завтра народу? А?
Саттар молча докурил самокрутку. Азиз встал и, пройдя к своему станку, подумал: «Уж не обидел ли я его?»
— Что же ты стоишь, подошел бы поближе.
— Мне и здесь хорошо, — буркнул Саттар. — А ты, Азиз, даже не спросил, почему я так рано на фабрику пришел.
— Ты же сам сказал, к чему же переспрашивать?
— Нет, то, что я раньше сказал, это само собой… Дело в том, Азиз, что я… из дому сбежал, Азиз… Вейис вздумал нас в новый дом переселять, вот я и…
— Знаю, видел, как ребята твой скарб перетаскивали.
— Эх, не должен был я допускать этого! — Саттар-киши в сердцах ударил рукой о колено. — Слова сказать не дали! Недаром в народе говорят: «Да убережет аллах от потопа и упрямой жены».
X
Уход Азиза из ревкома ничуть не поколебал решимости Вейиса. «Ушел, ну и пусть, — думал Вейис. — Человек он старый, ему не понять нас, молодых! А в революционном деле отставать нельзя! Надо вперед глядеть!» Но Вейису пришлось все же прислушаться к кое-каким советам Азиза. В ту же ночь Вейис вызвал к себе сына Наджми-муэллима — Шовкета — и попросил, чтобы тот научил его хотя бы расписываться. Держа карандаш в грубых мозолистых пальцах, Вейис, потея, вывел арабской вязью свое имя. Карандаш вот-вот готов был выскользнуть из дрожащих пальцев. Казалось, целая вечность прошла, пока Вейис с помощью Шовкета нацарапал свое имя. А утром он ощутил в правом плече такую же ноющую боль, как в первые дни работы за станком. Он придвинул к себе тетрадь, сопоставил свои каракули с каллиграфическим почерком Шовкета и сокрушенно махнул рукой.
Сегодня утром сам Гаджи Таги прибежал в ревком и сказал, что дарит Вейису одну из своих комнат.
«Какую хочешь, — предложил Гаджи Таги, — бери и сегодня же переезжай! Аллахгулу со своей матерью тоже у меня живет, в первом этаже. Будете соседями».
Вейис не выносил этого скрягу. «Только, смотри, никого больше не вселяй! — предупредил он. — Мне еще одна комната потребуется!»
Вернувшись домой, Гаджи Таги тут же послал Вейису ключи от двух комнат на втором этаже.
Мать Вейиса категорически отказалась переезжать.
Переселив ряд семей, Вейис подозвал к себе Зейнала.
— Ну, теперь можешь меня женить! И мать согласна, и Назлы. Только они переезжать не хотят, ну что с ними поделаешь? Не хотят — не надо. Да вот еще что: передан своей матери, чтобы помогла. В свадебных делах она мастерица! Женюсь и тут же возьмусь за тебя — выбирай любую красавицу!
Вернувшись домой, Вейис до полудня старательно упражнялся в написании своего имени. Потом направился в ревком. «С грамотой пока надо подождать, — думал он в пути. — А то вконец измучился. Мне как председателю на первых порах довольно и того, что я научился писать свое имя».
Сын Наджми Шовкет уже давно ждал Вейиса. Он был высокого роста, с длинным орлиным носом и маленькими глазами. К такому бы носу большие черные глаза — был бы писаным красавцем! А теперь один смех — и только!
Вейис поздоровался с часовым и вошел с Шовкетом в кабинет.
— Ну, давай, парень, — ласково сказал ему Вейис, — читай, что написал.
Шовкет сел и взял