Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
Все от мала до велика высыпали на уборку народного урожая.
Мужчины, чтобы уберечься от солнца, прикрыли головы завязанными с четырех концов платками. Женщины, чтобы легче было работать, подобрали подолы своих широких и длинных юбок. А босые дети в лохмотьях копошились возле отцов и матерей, не оставляя на земле ни единого зернышка.
Такую картину застал Буленд в Ашаги-Гюллю. Он проверил, как идет уборка и хранится собранный урожай, а потом разыскал в поле Довлета, где тот работал со своей женой. Буленд хорошо знал семью Довлета, особенно он любил его детей — пятерых девочек, каждая старше другой на год.
Буленд, поздоровавшись с косарями, смеясь, обратился к Довлету, кивая в сторону его дочерей:
— А ты молодец, Довлет! Все свои сокровища привел сюда: и Алмаз здесь, и Бриллиант, и Фируза, и Ягут…
— Вот оно, сокровище, — улыбнулся Довлет, указывая рукой на желтое хлебное поле. — А они что? А ну, мартышки, — обратился Довлет к старшим дочерям, — возьмите кувшин и принесите воды.
На просьбу отца отозвались четверо и стремглав бросились к роднику. Наполнив кувшин водой, каждая стала тащить его в свою сторону. Борьба продолжалась, пока старшие девочки не отдали кувшин двум младшим сестрам. Те взялись — одна за ручку кувшина, другая за горлышко — и с трудом притащили к отцу.
Довлет приложился губами к горлышку кувшина, стал жадно глотать студеную воду. Утолив жажду, он взял в руки брусок и принялся точить серп.
…Буленд шел за Довлетом и, нагибаясь, срывал не захваченные серпом колосья и бросал в мешочки то к одной, то к другой девочке.
— Помнишь, товарищ Абдуллаев, ты как-то на собрании читал нам Сабира. Хорошие были стихи. Кончались они словами: «Зачем тебе, аллах?» Может, прочтешь, товарищ Буленд?
Буленд чувствовал себя рядом с Довлетом и в окружении его маленьких дочерей так непринужденно и легко, что охотно согласился выполнить просьбу Довлета и с чувством прочитал любимые стихи:
Коль богачи вкусят плоды всех пашен и садов, —
Дехкан, что вырастил плоды, зачем тебе, аллах?!
Коль трудятся рабы и в силе бык, что тащит плуг, —
Бездельник бек и важный хан зачем тебе, аллах?!
— Эх, дожил бы он до наших дней! — с грустью проговорил Довлет.
Во время перерыва жена Довлета сняла со спины грудного ребенка и отошла в сторону, чтобы накормить его.
— Пойдем посмотрим, как на других участках, — предложил Буленд Довлету. — Знаешь, мы прикрепили к вам двух курсантов Наджми. Каждый день после уроков они будут приезжать сюда и помогать вам вести учет. Скошенные хлеба не оставляйте на поле, сразу же отвозите на гумна. Знаешь — Шамхалбек со своей бандой не дремлет! Выделите крепких мужчин караулить амбары!
Довлет выпрямился. Яркий солнечный свет ударил ему в глаза. Он прищурился, снял с головы платок, вытер им пот и отдал жене серп.
— Никаких курсантов нам не нужно! — ответил он, не глядя на Буленда.
— Почему? Неужели ваш секретарь-молла справляется с учетом один?
— Кроме моллы, — ответил Довлет, — у нас еще один помощник есть. Вчера вечером пришла ко мне дочь Дурданэ-ханум и говорит: «Братец Довлет, надоело мне сидеть без дела, дай мне какую-нибудь работу!» Встала утром и пришла сюда с карандашом и бумагой… Наверное, теперь она у Мурада-киши.
— Правда? — с чувством радости и изумления спросил Буленд.
— Ей-богу! Сама пришла. Говорит, надоело ей в поселке, без чадры — никуда. А в деревне, говорит, можно хоть свободно пожить!
Наджми-муэллим еще дней десять назад говорил Буленду, что Сона бывает у Нойбер-ханум, делится с ней своими думами, советуется…
Как-то в ревкоме обсуждался вопрос об организации в поселке библиотеки-читальни. Не успел Наджми-муэллим произнести имя Соны, как Вейис в бешенстве вскочил с места. Чего только он не наговорил по ее адресу. Вейиса поддержали и Зейнал с Сиратом, они тоже обрушились на Наджми-муэллима и заставили его снять свое предложение.
Буленд промолчал и на должность библиотекаря был назначен второй учитель поселка — Гамид. В тот день Вейис и дома завел разговор о Соне, долго, захлебываясь от возмущения, поносил «шайку добрых господ», а потом похвалил Буленда за то, что тот не заступился за «буржуйку».
Сона здесь! Буленда охватило неодолимое желание увидеть девушку.
«Эх, Буленд, Буленд! — вздохнул он. — Столько лет прошло, а ты никак не можешь забыть ее!»
Буленд с Довлетом сели на коней и стали объезжать участки. Буленд то и дело оглядывался по сторонам; он, казалось, искал кого-то глазами. Впереди желтое, колосистое поле, волнуясь, сверкало под лучами солнца, слепило глаза. Поле походило на огромный взбудораженный муравейник. Снопы тут же нагружались на арбы, навьючивались на лошадей и доставлялись на гумна, расположенные неподалеку от деревни в ветреных местах.
— А ты говоришь «сразу же отвозите на гумна». Посмотри туда, видишь, даже на спине тащат копны, народ изголодался… — сказал Довлет, остановив коня. — Как это у Сабира насчет проса-то сказано?
Они остановились на опушке леса. Под тенью вековых дубов было прохладно. Верещали кузнечики.
— Вижу, что ты не отстанешь! Ладно, так уж быть, слушай, — сказал Буленд и продекламировал:
Отдай пшеницу, пахарь, — ты к просу приучен!
Воды не будет — жди: зимой растопишь снег!
Ешь все, что камня мягче, — и камень съесть не грех!
Быком в ярме рожден ты — твой голос зычен, пахарь!
Ни к молоку, ни к мясу ты не привычен, пахарь.
— Ну самая что ни на есть правда! Царствие небесное тебе, Сабир! Клянусь прахом отца, я даже забыл вкус пшеничного хлеба! Да и не я один! Ну ничего, вот скоро смолотим зерно, свезем на мельницу, получим муку и у моих девочек в руках будет по золотому чуреку. Из чистой пшеницы! И пахнуть будут за целую версту!
— Надо теперь сберечь этот хлеб! Могут найтись сукины сыны, которые захотят вырвать хлеб из наших рук! Мало их, но они есть!.. Да, а как у вас дела с приемом в партию? Кто-нибудь вступил?
— Мало, только трое, — проговорил Довлет. — Плохо у нас с середняками, сторонятся нас. Примкнуть бы им к нам…
— Примкнут, еще как примкнут — вот увидишь!
Буленд, увидев идущих к ним Мурада-киши, Ханали и еще нескольких крестьян, спешился и пошел им навстречу.
— Ну как, Мурад-киши, отдохнули?
— Разве ты не знаешь, — ответил Ханали, —