Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
После Октябрьской революции Сират записался в Красную Гвардию и в восемнадцатом году пошел на фронт, получил легкое ранение и, вернувшись, вступил в большевистскую партию. Потом он оказался на Южном фронте. «Наконец-то я нашел свое призвание», — думал Сират, быстро продвигаясь на военной службе в армейских политчастях.
В составе Одиннадцатой армии Сират прибыл в Баку и после установления в Азербайджане Советской власти возмечтал попасть на работу в Чрезвычайную Комиссию и с этой целью поехал в родной уезд, чтобы там проявить себя как истинный большевик, непримиримый даже к своим богатым родственникам. Так он оказался в поселке.
Раньше Сират избегал женщин, твердо убежденный в том, что любовь может повредить его карьере, помешать славе. Но где она, слава? Холостяцкая жизнь ему осточертела, и он решил жениться. Но волновали ли его душу любовь или страсть? Думая жениться на Соне, Сират прежде всего мечтал о ее приданом: рассчитывал заполучить оставшееся наследство ее отца.
Хотя его предложение и было отвергнуто девушкой, он все же надеялся покорить Сону с помощью Амины, Гамзы и Дурданэ. А теперь… Лопнула и эта надежда!
Милиционер Кямаладдин был крепким мужчиной лет тридцати. Он доводился Сирату дальним родственником по отцовской линии. Сират взял его с собой из города, сделал, так сказать, своим денщиком. Но Кямаладдин вел себя с Сиратом как равный с равным, мог надерзить ему и обругать. Вот и теперь, распростершись на земле в тени, он упрекал его в бездеятельности, неспособности заставить какую-то там сопливую девчонку выйти за него замуж.
— Размазня ты, а не ревком! Будь я на твоем месте, посадил бы ее дня на два и вил бы из нее веревки! А ты…

Сират давно бы поступил так, но боялся Буленда. «Опять Буленд!»
И вдруг Сирата осенило: «А что если и впрямь взять в жены дочку Шахбека?» Он вспомнил тощую, иссохшую старую деву и поморщился. В тот же миг перед его глазами встала Сона, и он вздохнул, да так глубоко и жалобно, что Кямаладдин поднял заспанное, отекшее лицо и сказал:
— Да падет твой вздох на плечи гор! — А потом глубокомысленно изрек: — Вот так испокон веков ведется! Ты ничего для Советской власти не жалеешь, душу за нее отдать готов, а такие, как Буленд, приходят на все готовое и забирают себе самые жирные куски!
— Ладно, довольно болтать! — буркнул Сират. — Вставай! Мне надо к Джамалу. А ты живо слетай к Довлету и скажи, что Джамал серьезно заболел, надо перевезти его в поселок, пусть сейчас же даст арбу!
— Да? Джамал заболел? — обрадовался Кямаладдин. — Вот хорошо! Без него будет спокойнее.
Кямаладдин поднялся и, поправив широкий ремень, добавил:
— И попутчик Джамалу есть! Какой-то Аллахгулу из Баку приехал, держит путь в поселок.
— Какой такой Аллахгулу?
Кямаладдин рассказал ему все, что слышал о нем, и заключил:
— Боевой парень! Говорит: как только приеду в поселок, добьюсь, чтобы все фабрики немедленно передали ткачам! Вот как землю поделили между бедняками, так же, говорит, и станки, и шелк, и готовые платки надо разделить поровну между ткачами!
Сират так увлекся своими думами о женитьбе на шахбековской дочке, что позабыл даже спросить о Гамзе. Кямаладдин, правда, напомнил о нем, но Сират махнул рукой:
— Ну его к черту, твоего Гамзу! Нашел о ком говорить!
XIII
Наперекор ожиданиям притаившегося врага провал участкового съезда бедноты не ослабил авторитета большевиков. Бегство Шамхалбека и кулаков — Хазрата и Абдуррахмана — насторожило крестьян.
Продовольственный комитет уезда послал беднякам ткани, сахар, чай, керосин, соль, что намного облегчило работу руководителей участка на селе.
Батраки косили сено и убирали урожай на землях, ранее принадлежавших бекам и кулакам. Полуголодные и полунищие, вчера безземельные крестьяне, кое-как сводившие концы с концами, на глазок полосовали землю и, словно бычью шкуру, делили между собой.
Те из кулаков, которые не успели сбежать в леса, видели, как середняк постепенно отходит от них, и возлагали свои надежды на сговор с купцами и ростовщиками.
Наступал военный коммунизм. Бессильная злоба душила старый отживший мир.
Каждый по-своему пытался истолковать новые меры участковых властей. Одни говорили:
— Нариманов об этом не знает! Знал бы — не разрешил!
Другие возражали:
— Надо газеты читать! В стране продовольственный кризис, потому и идут на крайние меры.
Буленд пытался доходчиво разъяснить крестьянам политику Советской власти. Вот уже две недели со дня провала съезда он находился в деревнях. И за это время он твердо усвоил себе, что одними посулами массам ничего не докажешь. За каждым словом обязательно должно стоять живое дело.
В одной из деревень крестьяне выступили против того, чтобы часть обмолоченного зерна была отдана продовольственному комитету. Буленду пришлось объяснить:
— Это зерно мы отправим бакинским рабочим. Они землю не засевают, хлеб не растят. Если мы не обеспечим их продовольствием, мы не сможем получить керосин, соль, ткани…
И слова эти убедили крестьян, ибо каждый из них недавно получил керосин, соль, чай.
Буленд строго-настрого наказывал ответственным товарищам, направлявшимся в деревню, производить раздел земли непременно при участии аксакалов и представителей бедноты:
— Давайте земли столько, — говорил он, — сколько семья в силах обработать, — не больше. Принимайте во внимание наличие упряжек, быков и буйволов!
В эти дни Буленд редко появлялся в поселке, а некоторые неотложные вопросы, не согласовывая с уездом, решал на месте с председателем участкового ревкома Сиратом.
Сират никогда не возражал Буленду, даже если действия Буленда не соответствовали указаниям уезда. Но при первой же возможности он пригнет его к земле, свалит всю вину за ошибки на участковый комитет партии и его секретаря Абдуллаева!
Деревня Ашаги-Гюллю расположена в низине. Здесь кончались густые леса и начинались посевные земли, но принадлежали они не тем, кто обрабатывал их, а бекам, помещикам и кулакам, многие из которых и в глаза эти земли не видели. У бедняка, если и был свой клочок земли, то опять-таки на каменистой окраине деревни, где ничего не посеешь, ничего не пожнешь.
Так было и у Довлета. Очистив крохотный каменистый участок у самой окраины деревни, Довлет в поте лица с утра и до позднего вечера обрабатывал его: разрыхлял, сеял, полол и все для того, чтобы собрать скудный урожай, которого едва хватало на два-три месяца. А остальные месяцы Довлет батрачил на помещиков и кулаков.
Теперь крестьяне убирали урожай с обширных