Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
Когда веселье улеглось, выступил Буленд. Он говорил о том, что если каждый начнет ткать для себя, то негде будет сбывать товары, ибо частная торговля запрещена.
— Скажем, свои товары вы как-то умудритесь продавать, станете частниками, торгашами. Значит, получается так, что с одной стороны мы очищаем нашу жизнь от таких, как Гамза, Гаджи Таги, купцов и буржуев, а с другой растим новых торгашей и частников. Представьте себе только, что у нас будут купцы аллахгулу, фабриканты зейналы и господа вейисы, новоявленные буржуйчики.
— С двумя станками буржуем не станешь! — выкрикнул с места Аллахгулу.
Подошел к столу Вейис и, не прося слова, заговорил:
— Не для себя стараюсь! Мне не надо ни станка, ни пряжи! Люди требуют, поймите, люди, ткачи! Слушайте, товарищи дорогие, делят же в деревне бедняки землю между собой? А чем мы хуже их? Наша земля — станки. Пусть каждый забирает свою долю и делает с ней что хочет. Правильно я говорю, товарищи?
— Правильно, правильно, Вейис! Давайте нашу долю! — раздались голоса со всех сторон.
Азиз, Буленд, Саттар-киши о чем-то стали совещаться. Ткачи возмущенно перешептывались. Вдруг из задних рядов поднялся безбородый мужчина средних лет. Тощий, больной, он еле дотащился к столу президиума.
— Чш-ш, тише! Дайте послушать Кабла Джавада! — раздался чей-то пискливый голос. Несколько мгновений сверлил Кабла Джавад глазами-щелками Буленда.
— У нас только одна просьба к начальнику, — заговорил Джавад. — Да и хозяева этого хотят. Давайте жить в мире, так, чтобы ни шашлык не сгорел, ни палочка — и нам будет хорошо, и вам…
— Врешь, Джавад, — перебил его Вейис, — мы хотим, чтобы шашлык сгорел!
Джавад передохнул и, причмокнув отвислыми губами, продолжал:
— Что ж… раз вы боитесь разбогатеть, можно сделать так, что и не разбогатеете! Да и к чему Советской власти делать вас богачами? Богатство привело нас к свету, а вы, бедные, в сторонке остались. Ай, ай, ай! Большевики говорят: деньги — грязь.
— Хватит брехать! — разгорячился Вейис. — Сядь и заткнись, не морочь нам голову буржуйской болтовней!
— Главного я еще не сказал, парень, не кипятись! — Джавад уставился на президиум. — Я говорю, если власть не разрешает вам богатеть, давайте откроем фабрики вместе, будем компаньонами. Капитал наш, а прибыль пополам. Идет?
Вейис подошел к столу и, надавив на плечи Джавада, силой усадил его на землю.
— Видишь, товарищ Буленд Абдуллаев, к чему привели твои слова? — обратился он к брату. — Давай, не тяни, голосуй наше предложение. Пусть народ сам решит, как быть!
…На следующий же день станки и пряжа были разделены между рабочими.
Вейис победил.
Когда Буленд спросил у Вейиса, куда будут девать ткачи вытканные келагаи, тот ответил:
— Будем обменивать на зерно и масло!
«Надо как-то кончать с этим безобразием, — думал Буленд, — но как, как?» — мучительно спрашивал он себя.
Для Вейиса же победа оказалась вдвойне приятной — собрание постановило послать его в Баку для выяснения ряда вопросов, беспокоивших ткачей.
Неделю спустя Вейис, воодушевленный успехом, одержал еще одну победу. При ознакомлении с материалами, собранными в результате проверки, выяснилось, что из семидесяти курсантов лишь четверо были из кустарей, четырнадцать из служащих, а остальные пятьдесят два — сыны молл, беков и купцов.
— И здесь одни буржуйские ублюдки! Ни одного бедняка! — прогремел Вейис.
— Сейчас нет, но будут, — спокойно ответил Буленд. — Обязательно будут. У бедняков большая тяга к ученью. Жаждущий к речке бежит — и наши дети будут учиться. И ничто не удержит их, дай только срок!
Буленда поддержал инспектор, прибывший из уездного отдела народного образования:
— Пока мы вынуждены идти на компромиссы. Нам нужны кадры учителей. Да и где теперь мы найдем детей бедняков, которые хоть мало-мальски знали бы грамоту? Список проверялся в уездном ревкоме. Об этом знают и товарищ Буленд и Наджми-муэллим. Но есть в этом списке и такие, о которых следовало бы подумать, стоит ли их оставлять и дальше в числе курсантов.
— Такие, например, как Кадыр? — не сдержался Вейис.
— А вот вы просмотрите список и сами решите!
Вейис знал, что Буленд не сторонник исключения Кадыра, и потому решил не спорить, но все же заметил:
— Я этого дела так не оставлю! Список этот я возьму с собой в Баку и посоветуюсь с товарищами. Там скажут, что кадырам не место на курсах!
XVI
Вейис, как дитя, радовался предстоящей поездке в Баку. Миная же сокрушалась, что у мужа нет даже мало-мальски приличной одежды.
— А мне хорошо и в бязевых штанах и сатиновой рубашке! — успокаивал он жену. — Сейчас же не мусаватское время! Да и к лицу ли революционеру дорогая одежда?
Миная не соглашалась с мужем:
— Всегда по одежке принимают… так было и будет.
Вейис не мог налюбоваться на жену — за последние два месяца она как-то изменилась, слегка пополнела. В глазах исчезла грусть, в движениях — робость.
— То-то ты и нарядилась, как госпожа! — засмеялся Вейис.
— Нарядилась?! — покраснела Миная. — Да я же вся в ситце! А знаешь, — меняя разговор, добавила она, — нам прислали твою долю шелковых платков.
Вейиса, казалось, и не заинтересовала эта весть. Он прошел на балкон, вымыл руки и тут же уселся на палас:
— Дай поесть.
Жена постелила перед Вейисом обветшалую, но пахнущую свежестью скатерку и осторожно заметила:
— Приходил Аллахгулу, просит продать ему платки.
— Торгаш! Народ революцию делает, а он все купить-продать. Сволочь! Да, а где Назлы?
— Пошла на речку постирать.
Миная положила на скатерть чурек, глубокую тарелку, до краев наполненную кюкю — яичницей, приправленной зеленью, — села рядом с мужем и начала есть.
— Что ты так на меня смотришь? — спросила она немного погодя.
— Почему ты пустой чурек ешь? — нахмурился Вейис.
— Где же пустой? Вот кюкю.
— Что-то я не вижу кюкю на твоем чуреке. Ты только тянешься рукой к тарелке и ничего не берешь из нее!
— Да нет же, смотри, — на сей раз Миная показала мужу ломтик чурека с небольшим кусочком кюкю.
— И это называется есть? Бери как следует! Будь проклята нищета! — тяжело вздохнул Вейис. — Чему нас бедность научила? Голодать! Помню, отец частенько говорил: «Дитя мое, досыта наедаться вредно! Надо есть так, чтобы один глаз оставался голодным, по еде тосковал». Иногда приводил примеры: «Отчего, ты думаешь, бедняк Иса аллаху душу отдал? Объелся, сынок, вот почему». И я, Миная, никогда не слышал, чтобы он говорил, что такой-то богач от обжорства умер! Да и почему ему умирать? Он с детства привык жрать, пузо себе такое отрастил большое, что жри сколько влезет. — Кончив есть, Вейис немного отодвинулся от скатерти. —