Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
— А Буленд, наоборот, все никак не расстанется с Ашаги-Гюллю! Что-то его там удерживает, — лукаво подмигнула Минае Назлы.
— Не только Сона, доченька, там у него по горло работы.
Отливающие медью солнечные лучи, пробиваясь сквозь листья чинары, падали на балкон. Повеяло прохладой.
— А наши сейчас изнывают от жары, — вздохнула Миная.
— Милая, спой песню о чинаре, — попросила Назлы. — Помнишь, ту, которой ты очаровала своего Вейиса.
Миная глазами показала на Чимназ-арвад — при свекрови петь не принято. Чтобы не стеснять молодых, Чимназ ушла в комнату. Миная несколько мгновений молча глядела на чинару, протянувшую свои широкие с человеческую ладонь листья к балкону и, наконец словно очнувшись, тихо запела:
Не шуми, чинара, золотой листвой,
Будь подругой верной, в горе успокой.
Уезжает милый далеко — в Баку,
Помоги вернуться милому домой.
Во дворе послышались шаги, и Назлы, прищурившись, первая увидела направлявшихся к ним «очкастого» и Чиниша Ахмеда. Сират, не поднимаясь, прямо снизу окликнул Буленда. На зов вышла Чимназ-арвад.
— Буленд все еще в деревне. А зачем он тебе? — тревожно спросила она.
Сират что-то шепнул Чинишу Ахмеду, и тот ушел.
— Не волнуйся, тетя Чимназ, ничего особенного не случилось.
Сират поднялся наверх.
— Мне надо тебе кое-что сказать, тетя!
— Ну что ж, входи.
Сират вошел и, не садясь, обратился к Чимназ.
— Очень хорошо, тетя Чимназ, что Вейис уезжает, но пока ему ничего не говорите! А то расшумится, станет нервничать, зачем это? Вчера ночью бандиты снова напали на армянское селение, обстреляли спавших на поле крестьян. Есть убитые и раненые…
— Да накажет аллах этих разбойников! — вскрикнула Чимназ-арвад, ударив руками о колени. Сообщение Сирата не на шутку встревожило и Минаю с Назлы.
— Я, тетя Чимназ, в Ашаги-Гюллю говорил Назлы, что Сона знает, где прячется Гамза, и пока Гамза с его шайкой не будет арестован, провокации не прекратятся. В уезде у нас много лесов, — перешел на шепот Сират, — и они кишат разбойниками. А твои сыновья и зять днюют и ночуют в поле, как вы можете так спокойно смотреть на это, тетя Чимназ? Неужели кусок хлеба не застревает у вас в горле? Конечно, не приведи аллах, но вдруг случится не так, а этак…
Сират почувствовал на себе возмущенные взгляды трех женщин, будто говоривших: «Закаркал соловей по-вороньему».
— Куда скрылся Гамза, лучше знает его жена, Амина. Откуда знать об этом племяннице? — вмешалась в разговор Миная, прикрыв лицо платком.
Чимназ молчала. Слова Сирата «не так, а этак» каленым железом жгли сердце матери.
— Я считал своим долгом прийти к вам и предупредить… Подумал, Буленд тихо, без шума, по душам поговорит с Соной и уладит это дело. Но раз вы не хотите говорить Буленду, я сам скажу ему… — Он собрался уйти, но его остановило мрачное, словно окаменевшее, лицо Чимназ.
— Если Буленд не поговорит с Соной, в это дело вмешаются уездные власти и тогда… пойдут пересуды, люди скажут, что Буленд из-за своей девушки скрывает врагов революции.
После ухода Сирата женщины некоторое время молча глядели друг на друга.
Солнце клонилось к закату. Под его еще теплыми лучами блестели чисто вымытые стаканы и блюдца на скатерти, начищенный медный самовар.
Вечерний чай, казалось, утратил свой вкус.
Не успели убрать скатерть, как на лестнице, словно привидение, появился Аллахгулу. Выглядел он франтом — сафьяновые чусты, узкие, тонкого сукна брюки, такой же архалук с расстегнутым воротом, под ним синяя шелковая рубашка с мелкими пуговицами. Аллахгулу был опоясан широким ремнем с тяжелой серебряной пряжкой, на голове его еле держалась плоская папаха из коричневого бухарского каракуля, ставшая модной среди купцов еще при «Мусавате».
Войдя, он поздоровался и сел на балконную ступеньку.
— Тетя Чимназ, — начал непрошеный гость, посасывая свой длинный чубук черешневого дерева, — у меня нет ни матери, ни сестры. Прошу, помогите мне в важном для меня деле — похозяйничайте завтра на моей свадьбе… Напрасно Вейис обидел меня! Да и мне надо было бы успокоить его, душу его, как говорится, приласкать… Я двух баранов не пожалею, пуд риса дам на плов.
Чимназ спросила у него о событиях в армянском селе. Аллахгулу помахал руками:
— Было, было такое дело, тетя Чимназ, есть и погибшие, есть и раненые. Нет, ни одного бандита задержать пока не удалось! Говорят, Сират арестовал Амину. Ну их всех к дьяволу. Как говорится, зубы — пса, а шкура — барана, — пусть себе тешатся! Хорошо бы намекнуть Буленду, чтобы он не вмешивался в эти дела! — Аллахгулу вдруг умолк и, о чем-то вспомнив, полез в карман своего длинного, широкого архалука и достал оттуда вдвое сложенную бумагу. — Я ведь тоже партийный, вот бумага. Написана рукой Буленда. Теперь ни один сукин сын не посмеет сказать про меня что-нибудь худое!
— Поэтому ты ходишь по домам и спекулируешь, да? Народ не знает, когда у него день начинается и когда ночь приходит, не поднимая головы работает, а ты нарядился, как бек, и все тебе нипочем? Стыдись, Аллахгулу, — сказала Чимназ-арвад и отвернулась.
Гость сделал вид, будто не понял, к чему клонит Чимназ-арвад, и решил перевести ее слова в шутку:
— А чем я хуже бека? Советская власть бедняка жить научила! Кому, как не вам и мне, жить по-бекски, а?
Чимназ-арвад и раньше слышала от Аллахгулу такие вот слова и потому пропустила их мимо ушей.
— Что это ты болтал тут про псов и баранов? Или наши враги не твои враги?
— А я уже отомстил своему врагу! И домом его завладел и богатством!
— И теперь на дочке его жениться вздумал?
— А если и вздумал, что с того, тетя Чимназ? Вот в городе, например, все начальники на дочках богачей женятся! И очень хорошо делают! И умом эти дочки выдались и богатством!
— А как у них с красотой? — съязвила Миная, зная, как уродлива великовозрастная дочь Гаджи Таги.
Аллахгулу замахал руками:
— А что мне ее лицо! Не на ее же лице мне мед и масло есть! И даже лучше, что она некрасива. Будет больше дома сидеть. А ты, тетя, постарайся Сону прибрать к рукам. И Буленд и Сона любят друг друга. Про таких вот и говорится, что «кябин их еще до их рождения на небе свершен»!
Аллахгулу поднялся и, перейдя на шепот, вкрадчиво добавил:
— Вы, тетя Чимназ, не верьте этой очкастой змее — Сирату. Он сам зарится на Сону…
XVII