Зеркало и ветер. Записки вольного каменщика - Александр Гришкевич
Человек ступает на путь и, следуя указаниям Изумрудной Скрижали, учится видеть великое в малом, небесное в земном, различая этот принцип в перекрещенных циркуле с наугольником. Он осознаёт, что все наши чувства, дела, устремления, страхи и импульсы являются подобием высшего порядка, стоящего над нашим миром. Значит и наша любовь подобна более высокому принципу и является выражением творческой силы, сокрытой в имени, которое творило этот мир. Значит, она может помочь нам ощутить, что среди великого множества личностей, со всеми их спорами и несовпадениями, существует лишь одна, общая жизнь, которую мы живём все вместе. Существует лишь одно Я, одна сущность, единая для всех нас, стремящаяся возвратиться к собственному источнику. А если это действительно так, то нет причин для розни, значит человечество может быть единым в исполнении собственного предназначения. Однако, опыт показывает, что подобный идеал осуществим исключительно в Ложе, да и то не во всякой.
Опыт братской любви — это опыт открытости. Каждый раз во время клятвы новопосвящённого я наблюдаю удивительную трансформацию — из профана, человека искусственно удалённого от порога масонского храма, в посвящённого Вольного Каменщика. Это превращение в “своего” человека, в Сестру или Брата, несмотря на то, что ему или ей ещё предстоит долгий путь вхождения в традицию. Однако, вот опускаются клинки шпаг, строгие лица озаряются улыбками, новопосвящённый заключается в братские объятия. Ему ещё предстоит учиться снимать доспехи, оставляя металлическую броню за порогом Храма. Предстоит учиться жить вместе с этими людьми, и не просто жить, но и любить их всем сердцем, будучи готовым отдать за них свою жизнь, если в том возникнет необходимость. Предстоит узнать меру справедливости и милосердия, перейдя с колонны суда на колонну мира, и, в конце концов, обретя долгожданное равновесие в палате, расположенной ровно посередине между ними. Ему придётся познать весь спектр чувств — от радости сопричастности до горечи отвергнутости, пройти через многие испытания, плечом к плечу, связав себя с другими масонами узами добродетели. Узами, которые не сможет разорвать даже смерть. Оттого и говорится, что любовь сильнее смерти. И всё же, любовь — вовсе не то, чем привыкли считать ее непосвящённые. И в этом — тайна.
XIII. IN VIVO
Я сижу на потертых досках, когда-то, во времена командорства, вывезенных из Генуи, а нынче служащих мне полом, и держу в руках выцветший лист бумаги. Бумага стала бархатистой, поддавшись давлению времени, обстоятельств, воздуха, она впитала в себя солнечные лучи, окружающие голоса, рассветные мелодии холодного ветра и тонкие колебания свечей на закате. Бумага стала источником воспоминаний.
Я откладываю её в сторону и беру следующую — ещё одно воспоминание, ещё один летний вечер и ещё один человек, который когда-то был мне дорог.
Массивный стол, лампы, стилизованные под старину, крепкий бальзам, настоянный на виноградных косточках, и полуночная беседа о братстве и Боге, когда за одним столом собирались очень разные люди, отмеченные знаком феникса. Каминная комната, наполненная ожиданием, последнее завещание и шаг в неизвестность. Первое прикосновение к деревянной рукояти молотка.
Другая бумага и новый образ — липкий снег в центре моего города, февраль, мы стоим у стеклянного шкафа, разглядывая старинный запон неизвестного вольного каменщика, а после спасаемся чаем в одной из многочисленных кофеен.
Ещё бумага — руки наполняются тяжестью груза, я первым вхожу в наш пустой временный Храм и расставляю свечи, расстилаю скатерти, бережно разворачиваю холстину и достаю пламенеющий меч. Наливаю воду в кубки — сегодня ожидается посвящение.
И высокие крыши Парижа, и церемония Зажжения Огней, и личные посвящения — всё спрятано здесь, в этих старых бумажных листах, ставших картой, на которой обозначены главные вехи моего маршрута. Улыбающиеся глаза, братские акколады, руки, соединившиеся в цепи единства, полуночные письма и оплывающие свечи в золотом семисвечнике, Лучезарная Дельта, нарисованная кистью, и молотки, выточенные для нас братом Д. из далёкой Франции — всё это стало деталями моего орнамента и повлияло на строение моего личного Храма.
Для масона, как правило, весьма важна обстановка, в которой он ведёт свои труды. Ему важно, чтобы работы его Мастерской были наполнены братским духом, чтобы на каждом собрании он открывал для себя что-то новое и возвращался домой наполненным — новыми знаниями, впечатлениями, новым взглядом на тот или иной вопрос. Без этого внутреннего движения масон часто утрачивает понимание того, где и с какой целью он находится. Внешние обстоятельства начинают преобладать над внутренним устремлением к Свету, и голос души вольного каменщика звучит всё тише, больше некому позвать его в дорогу ради новых открытий.
При этом мой опыт подсказывает, что ритуальная обстановка работ не так важна, как их духовная составляющая. Я видел работы, проводимые в небольших душных комнатах, с ритуальной атрибутикой, привезённой в старом клетчатом чемодане, но также бывал и в храмах с позолоченной лепниной на стенах, и в старинных французских постройках, в маленьких городах Шампани и в европейских столицах. Исходя из своего опыта могу утверждать, что работы делают полноценными сами масоны, а не стены Храма, в которых стучат их молоты. Я видел чудесные метаморфозы, когда узкое помещение, где мы проводили первую в нашей стране церемонию Зимнего Солнцестояния нашего Ордена, мгновенно преобразилось, лишь только работы были открыты. Я видел улыбки и восхищение на лицах новопосвящённых, избывших свои странствия в конференц-зале с клетчатым полом, и я не могу сказать, что они выглядели менее искренними, чем у Сестёр и Братьев, посвящённых в специально оборудованном Храме.
Эта атмосфера