Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

надписями, предаются воспоминаниям о мусульманском прошлом и даже пытаются найти какие-нибудь реликты, а ещё лучше — пережитки мусульманского присутствия. Так, марокканский посол аль-Газаль замечает, что жители одного местечка в Испании под названием Вильяфранка-Паласиос — это уцелевшие потомки «андалусцев», под каковым термином он подразумевает бывших мусульманских жителей Испании: «Кровь их — кровь арабов, обычаи их отличны от обычаев чужеземцев (аджам). Их тяготение к мусульманам, их желание быть с нами, их печаль при расставании убедительно свидетельствуют о том, что они — остатки андалусцев. Но долгое время прошло с тех пор, как они поселились среди неверия, да сохранит нас Господь». Аль-Газаль даже утверждает, будто нашёл криптомусульманина, некоего Беласко, который пришёл со своей дочерью, «девушкой весьма арабской наружности», и подавал «таинственные знаки», по которым посол, хотя и без доказательств, заключил, что тот в действительности был тайным мусульманином.[232] Османские послы также находили изъявления симпатии среди своих бывших подданных в Венгрии и даже в южной Польше. Так, Азми Эфенди, проезжая через Венгрию в 1790 году, отмечает чрезвычайное дружелюбие и доброжелательность, проявляемые венграми по отношению к нему и его миссии, и шире — к Османской империи.[233] Другие османские посланники, проезжавшие через утраченные провинции в Центральной и Юго-Восточной Европе, утверждали, что уловили тёплые чувства этих народов к их прежним господам. Что ещё более удивительно, сходные настроения обнаруживали марокканские послы в Испании вплоть до XVIII века. Остро ощущая присутствие многочисленных исламских памятников в этой стране, ныне осквернённых мирским, а того хуже — христианским употреблением, некоторые из марокканских посланцев полагали, что христианизация Испании была лишь поверхностной и что старые мусульманские верноподданнические чувства лишь ждут своего часа, чтобы проявиться вновь.

Мусульманских путешественников часто огорчает осквернение или порча мусульманских памятников. Марокканец аль-Газаль, посетив Гранаду, потребовал, чтобы камень с арабской надписью установили правильно, дабы его было легче прочесть и выглядел он пристойнее. Он даже утверждает, что, находясь в мечети Кордовы, настоял на удалении камня с благочестивыми арабскими надписями, который использовался как плита для мощения. Минареты вызывали особое беспокойство; один из них в Испании, приспособленный под маяк, и другой в Сербии, превращённый в часовую башню, приводили гостей-мусульман в смятение. Даже бани не избежали поругания, и турецкий путешественник, посетив Белград вскоре после его занятия австрийцами, с отвращением заметил, что некоторые из них используются как жилые помещения.[234] Это было ещё одним доказательством грязных привычек неверных.

Одно чувство проступает с большой силой в трудах мусульманских путешественников по утраченным провинциям как в Восточной, так и в Западной Европе: они считают эти земли исламскими, неправедно отнятыми у ислама, коим суждено в конце концов быть возвращёнными. Даже кратковременного владения достаточно, чтобы установить это право. Так, в 1763 году Ресми Эфенди, посетив польскую крепость Каменец, находившуюся под властью османов с 1672 по 1699 год, был тронут видом минарета с мусульманской датой постройки и коранической цитатой: «Прочтя эту надпись, я от всего сердца вознёс молитву, да будет угодно Творцу вскоре вернуть эти места исламу, чтобы слово истины вновь зазвучало с этого минарета».[235] Ещё в 1779 году марокканский посол в Испании Мухаммад ибн Усман аль-Микнаси каждый раз после первого упоминания какого-либо географического названия добавлял формулу «да возвратит его Аллах исламу».[236]

В целом мусульмане не рассматривали христианство как религиозную угрозу исламу, и даже когда христианские армии отвоёвывали одну провинцию за другой в Испании, а позже и в Юго-Восточной Европе, опасность воспринималась скорее в политических и военных, нежели в религиозных категориях. Мысль о том, что мусульмане, даже потерпев поражение, предпочтут принять более раннюю и неполную форму Божественного откровения, была слишком нелепа, чтобы её допускать. И действительно, добровольные обращения из ислама в христианство чрезвычайно редки. В мусульманских землях вероотступничество — а именно так смотрели бы мусульмане на подобное обращение — карается смертной казнью. Но даже в христианских землях их собственное право предписывало мусульманам эмигрировать, а не подчиняться власти христиан, там же, где обращали силой, их искренность вызывала сомнения.

Первая воспринятая угроза мусульманским верованиям со стороны Запада пришла с Французской революцией, когда впервые пропаганда была обращена к мусульманам не во имя старой религии, а во имя новой и соблазнительной идеологии. Признаки осознания османами подобной опасности появляются уже в записке, составленной главным секретарём Порты весной 1798 года для Высшего государственного совета. Разъясняя истоки недавних событий во Франции, он пишет: «Известные и прославленные безбожники Вольтер и Руссо и другие им подобные материалисты напечатали и издали различные сочинения, состоящие, да хранит нас Аллах, из оскорблений и поношений в адрес чистых пророков и великих царей, из призывов к устранению и отмене всякой религии и намёков на сладость равенства и республиканизма, — и всё это выражено легкопонятными словами и оборотами, в форме насмешки, языком простонародья…»[237]

Французское вторжение в Египет приблизило эту новую угрозу к дому и побудило Османскую империю прибегнуть к тому, что сегодня назвали бы психологической войной. В воззваниях к мусульманским подданным султана на арабском и турецком языках пространно описывается порочность революционеров:

Автор прокламации предостерегает читателей от