(Не) достойная дракона. Академия Лоренхейта - Алена Шашкова

— Нарекаю вас, Ярианна и Адреас, правителями Северной Айкидонии. Неделимыми перед ликами богов и людей.

Корона опускается на мою голову, но я ее не чувствую. Я чувствую только руку Адреаса, крепко сжимающую мою.

Над площадью взрывается многоголосое: «Да здравствуют правители!», а я чувствую, что теперь я не просто «достойная». Я — целая. И рядом со мной — тот, кто ради этого союза приручил саму вечность.

Пальцы Адреаса горячие, а во взгляде больше нет ледяного холода — только тепло. Филис долго смотрит на меня, в его глазах пляшут озорные искорки и, наплевав на этикет, он притягивает меня для поцелуя.

— Вообще-то это не свадьба… — снова ворчит старейшина. — Ох, да боги с вами! Куда вы теперь друг от друга.

Мы не испытываем долго терпение всех, поэтому Филис быстро выпускает меня из рук, но успевает мне шепнуть на ухо:

— Ну что, моя ящерка. Кажется, теперь мы действительно влипли в историю. Вместе.

— И, кажется, я впервые хочу, чтобы она не заканчивалась!

Адреас Филис

Шум праздника долетает сюда, на высокий балкон, лишь приглушенным гулом. Айкидония гуляет. Мой народ — теперь я имею право так говорить — ожидает празднование свадьбы самых необычных за пару столетий правителей.

Я опираюсь руками на холодные каменные перила и вдыхаю морозный горный воздух. Он больше не обжигает легкие, как раньше. Теперь он — часть меня.

— Не жалеешь?

Ко мне на балкон выходит Джонс, вставая рядом и вместе со мной рассматривая людную площадь. Он делает это так, что мне кажется, для него это тоже имеет какое-то значение. Личное, понятное только ему, но о котором он никому не рассказывает.

— Жалеть о том, что рискнул всем ради той, кого любишь больше жизни? — спрашиваю я. — Ради той, без которой ничего не имеет смысла?

— Что это, любовь или истинность? — отвечает вопросом на вопрос Джонс.

Он тоже дракон, поэтому его интерес понятен, я помню, что сам задумывался. Но когда откинул все наносное, принял свои чувства, заставил себя открыть глаза, я понял, что это не имеет значения.

— Знаешь, Иррегард, — обращаюсь к нему по имени, потому что он сам просил об этом. — Я понял одно: истинность — это не удавка, которая заставляет что-то чувствовать. Истинность и эта метка, — я поднимаю рукав, чтобы показать узор на запястье, — скорее, маячок, который отрезвляет, дергает, чтобы ты не упустил самое ценное в твоей жизни. Помощь нам. Я же долго отрицал свои чувства к Ярике. Ни по статусу, ни по силе она не подходила мне. Но чувств это не отменяло, хотя и дико злило.

— Думаешь, что истинность просто указывает, с кем может быть хорошо, но сама по себе не навязывает чувств? — задумчиво произносит Джонс.

— Именно так, — киваю я. — Я в этом уверен. И ради этого пожертвовать частью себя — мелочь.

Касаюсь серебристых разводов на шее, которые стараюсь прятать за высоким воротником. Не только потому, что мне не нравится, когда их рассматривают. Скорее, потому что воспоминания все еще свежи и до сих пор отзываются эхом в кошмарных снах.

Я искал библиотеку, зная лишь примерное место. Севенские пики, северные склоны, безумные шторма и холод. Эти горы буквально сотканы из магической горной руды — бесценного материала для артефактов и зелий. Только ее там никогда не добывали, потому что любые попытки это сделать заканчивались массовой гибелью людей.

Севенские пики словно всегда жили своей жизнью. И именно туда мне пришлось лететь в поисках затерянного места.

Я чувствовал, что я почти на месте, но… Это был не обычный шторм. До сих пор не знаю, чего в нем было больше: магического или стихийного. Но меня швырнуло о скалу, послышался хруст переломанных крыльев, меня пронзила жуткая боль, и я упал в пропасть.

Холод. Боль. Безумие предсмертной агонии. Я отполз в какой-то каменный грот, уверенный, что там и найду вечный покой, и почти смирился с тем, что мне уже не вернуться. Но больше всего я жалел, что не смог попрощаться с Ярикой. Эта мысль буквально разрывала мое сердце.

И тогда со мной заговорили горы. Мне кажется, это и было их испытание моего намерения: для чего я искал древнюю библиотеку. Что я готов за это отдать.

Горы не только забрали свое — теперь я до конца жизни связан магией с ними, — но и дали ответы, которые привели меня сюда, к этому моменту, к возможности быть с моей ящеркой, быть достойной ее.

— Жаль, что Лоренхейт теряет такого мудрого дракона, — говорит Джонс, переводя свой проницательный взгляд на меня. — Но когда этот дракон становится правителем соседней страны — это вдвойне выгодней. И безопасней.

Я слышу подтекст в его словах, но понимаю, что он вряд ли прямо ответит на мой вопрос.

— Вы решили оставить родовое имя Филис? — внезапно переводит он тему.

— Мы об этом думали с Ярикой, — отвечаю я. — Но… ты знаешь, мы решили, что это имя ничем не хуже любого другого, тем более что я давно исключен из родового древа своего отца.

— Он не писал тебе?

— Писал. И даже не один раз, особенно когда узнал, что я работаю на самого монарха, — усмехаюсь я.

Да-да, Филис-старший внезапно решил, что не такой уж бастард и бездарный, что толк из него выйдет, поэтому надо срочно заставить его, то есть меня, изменить решение и вернуться в отчий дом.

Я думал, что буду испытывать злорадство и удовлетворение от того, как он пытается переиграть все, осознавая, что сделал ставку не на того сына. Но внутри было тихо и спокойно, как с отболевшей раной.

Я ответил ему лишь раз, на самое первое письмо, и игнорировал все прочие послания. Даже последнее, в котором отец рассказал, что мой старший брат ввязался в какую-то крупную и не очень чистую авантюру. По глупости, я полагаю. И попался. Тоже по глупости. После был отправлен на рудники, и его не спасло ни положение, ни связи.

Тогда же до отца докатились новости про коронацию, и он… даже приехал. Мы с Ярикой приняли его. Выслушали и отправили обратно с копией документов об исключении из рода. На тот