Пятнадцать лет молчания - Сергей Иванович Зверев

— Хорошо. У нас шесть часов на детальное изучение материалов и финальную подготовку… Воронов, тебе — детальная картография и анализ всех возможных маршрутов отхода цели через льды. Цифра — полное погружение во все, что связано с цифровым следом Волка и возможными побочными каналами утечки информации о нем. Мороз — окончательная, пошаговая проверка всего оборудования, от оружия до систем жизнеобеспечения. Я займусь тактическим прогнозированием и углубленным анализом поведенческого и психологического профиля цели.

Команда без лишних слов разошлась по своим рабочим местам. Зал наполнился тихим, но мощным гулом процессоров; щелчками клавиатур, сдержанными, лаконичными командами, отдаваемыми в микрофоны гарнитур. Калинов подошел к своему выделенному терминалу. На главном экране замерла, как приговор, увеличенная фотография Дмитрия Захарова в его полковничьей форме, с орденами на груди. Уверенный, прямой взгляд, легкая, почти ироничная улыбка в уголках губ. Человек, в честности и преданности которого он не сомневался. Никогда.

Он открыл файл с пометкой «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ОСОБАЯ ПАПКА. Личное дело Захарова Д. И.» и начал читать. Страница за страницей. Описания боевых операций, длинные списки наград и поощрений, рапорты, служебные характеристики. Последние, самые свежие записи — о его внезапном увольнении. О его «возможной нестабильности». О его «навязчивой идее» с расследованием обстоятельств операции «Снежный щит».

Внутренний монолог зазвучал с новой, горькой и разъедающей силой. «Они его вышвырнули, Игнат. Выжали, как лимон, использовали его ум и его преданность, а когда он стал неудобен, просто выбросили на свалку истории. А когда он, оскорбленный и преданный, попытался докопаться до правды, его объявили сумасшедшим, опасным ревизионистом. И теперь ты, его лучший ученик, должен стать его палачом. Исполнить их приговор. Потому что таков протокол. А что, если он прав? Что, если за этой непробиваемой стеной государственной секретности скрывается не высшая стратегическая необходимость, а чья-то чудовищная, преступная ошибка или, что в тысячу раз хуже, сознательное, циничное предательство?».

Он резко встал и направился к кофемашине в углу зала. Черный, обжигающий, безвкусный кофе не принес ни желанной бодрости, ни ясности мысли. Он смотрел на свою команду — на Смирнова, полностью погруженного в виртуальные лабиринты кодов и алгоритмов; на Воронова, с каменным, невозмутимым видом изучавшего коварный рельеф дна моря Лаптевых; на Дятлова, с педантичной любовью технаря проверявшего каждый винтик, каждый контакт в разобранном приборе спутниковой связи «Глобус-М».

Их доверие, их молчаливая готовность идти за ним до конца была в этот момент единственной реальной, осязаемой опорой в этом рушащемся, теряющем всякие ориентиры мире. Он был обязан вести их. Даже если дорога вела прямиком в ад. Даже если в самом ее конце, в ледяном безмолвии Арктики, ему придется поднять руку на человека, когда-то бывшего для него путеводной звездой, образцом для подражания и почти что отцом.

Он вернулся к терминалу. Набрал сложный многоуровневый код доступа к архивам с грифом «ОВ (особой важности). Не подлежит распространению». В поисковую строку он с почти болезненной решимостью ввел: «ОПЕРАЦИЯ „СНЕЖНЫЙ ЩИТ“. НОВАЯ ЗЕМЛЯ. ПОЛНЫЙ ОТЧЕТ КОМИССИИ».

Система на секунду зависла, а затем выдала на экран короткое безличное сообщение, горящее красным цветом: «ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН. ДЛЯ ПРОСМОТРА ЗАПРАШИВАЕМОГО ДОКУМЕНТА ТРЕБУЕТСЯ АВТОРИЗАЦИЯ УРОВНЯ „ДЕЛЬТА“. ВАШ ТЕКУЩИЙ УРОВЕНЬ ДОСТУПА — „ГАММА“».

Калинов медленно, с чувством глубочайшей усталости, откинулся на спинку кресла. Стена. Та самая, непреодолимая стена, о которую, вероятно, много лет бился Захаров. И теперь он, Игнат Калинов, должен был либо слепо принять ее существование как данность, либо с разбегу удариться о нее, пытаясь пробить. Но протокол «Альфа-1» не предусматривал поиска исторической истины или морального оправдания. Он предусматривал лишь одно — безоговорочное уничтожение.

Он закрыл глаза. Перед ним снова с пугающей четкостью встало лицо Захарова из того ледяного ада в трюме «Вайгача». Холодные, пронзительные, знающие глаза. И те самые, прозвучавшие сквозь шипение противогаза слова: «Мы — те, кто пришел за правдой, майор».

Охота официально начиналась. Но теперь он отчетливо понимал, что это будет не просто погоня по ледяной пустыне. Это будет сложнейшая, смертельная дуэль. Дуэль между долгом перед этой системой и правдой, которую он, возможно, подсознательно боялся узнать. И где-то в самой глубине души, под многометровыми слоями служебных протоколов, уставов и приказов, шевельнулось крошечное, но настойчивое и ядовитое чувство. Чувство, что Захаров оставил его в живых там, в трюме, не по ошибке и не из сентиментальности. Что это был не промах, а тонко просчитанный стратегический ход. Первый ход в их личной, сокровенной партии. И теперь настала его, Игната Калинова, очередь делать ответный ход. Ход, от которого уже не будет пути назад.

Шесть часов. Триста шестьдесят минут обратного отсчета, каждая из которых проживалась с плотностью целого оперативного дня. Операционный зал номер семь превратился в сердцевину урагана, эпицентр тихой, но неистовой бури подготовки. Воздух был наэлектризован низкочастотным гулом серверных стоек, щелчками механических клавиатур и сдержанным, лаконичным жаргоном, понятным лишь посвященным.

Калинов не садился. Он перемещался по периметру зала, его взгляд скользил по экранам, схемам, голографическим проекциям. Его сознание, этот отлаженный механизм тактического прогнозирования, работало на пределе, выстраивая и тут же отвергая десятки вероятных сценариев. Захаров не был глупцом. Каждый его шаг, от захвата на «Вайгаче» до выбора маршрута, был многоходовой комбинацией. Предугадать ее было невозможно. Но можно было попытаться понять логику человека, которого он знал лучше, чем кого бы то ни было, и которого теперь был обязан уничтожить.

— Цифра, доклад по цифровому следу! — Его голос прозвучал резко, нарушая сосредоточенность Смирнова.

Капитан вздрогнул, оторвавшись от водопада данных на трех мониторах одновременно.

— Эфир чист, майор. Слишком чист. После инцидента с «Вайгачом» «Волк» ушел в радиомолчание. Никаких следов пробных включений ШУ-9, никаких попыток установить внешнюю связь. Это либо абсолютная уверенность в своем плане, либо он использует какой-то канал, который мы не можем отследить в принципе. Возможно, низкочастотный или квантовый, не засекаемый стандартными средствами РЭБ.

— Предположения?

— Если он готовится к аукциону, ему нужен демонстрационный канал. Широкополосный, устойчивый, с высочайшей пропускной способностью. Для этого потребуется мощный ретранслятор. Спутник «ГЛОНАСС-К» или стационарный комплекс. Спутники мы отслеживаем: аномалий нет. Значит, стационарный объект.

Калинов кивнул. Мысли Смирнова шли в верном направлении.

— Составь список заброшенных или законсервированных объектов в радиусе пятисот километров от последней известной точки. В первую очередь — станции связи советской постройки. У них были антенные поля, способные на такое.