Выстрел милосердия - Ю. Несбё

— Ты думаешь, у нас тут очередной безумный серийный убийца?

Харри приподнял бровь.

— Намекаешь, что для меня все вокруг выглядит как гвозди только потому, что у меня есть молоток?

— А разве нет?

Харри пожал плечами.

— Психологи тратят всю жизнь на изучение серийных убийств, а я всего лишь прослушал годовой курс в Чикаго. Это не молоток.

Они снова замолчали. Снизу доносилось тихое пение Хельги.

— Ты скучаешь по ней?

— Все время, — ответил Харри прежде, чем Олег успел договорить.

— Я тоже. Поэтому ты сорвался в последний раз?

Харри пожал плечами.

— Не знаю. Думаю, у меня просто была затяжная депрессия. Столе наверняка объяснил бы это тем, как прошлая зависимость влияет на психику. А у тебя как?

— Что у меня?

— Как дела?

Олег быстро взглянул на Харри.

— Все хорошо. Работы много, только и всего.

Харри кивнул.

Олег прокашлялся.

— Раз уж Столе больше нет, тебе, наверное, стоит найти кого-то другого.

— Психолога, хочешь сказать?

— Да. Хильде Витт. Она сменила Столе на посту консультанта нашего отдела.

— Столе был мне скорее другом, чем психологом, Олег. Такого человека трудно заменить. Но теперь, когда у меня появится работа, голове будет на чем сосредоточиться. Но спасибо, что подумал об этом. Ты сам к ней ходишь?

— Бывает.

— Помогает?

— Трудно сказать. Хуже точно не становится.

— Хуже в каком смысле?

— Вот сейчас ты говоришь точь-в-точь как она.

Харри рассмеялся.

— «Life... But How to Live It» («Жизнь... Но как её прожить?).

— Норвежская панк-группа на букву «L» в твоей коллекции.

— Молодец.

— Когда ты начал встречаться с мамой, а я был ещё совсем пацаном, помнишь, какую песню ты поставил мне первой?

— Должен помнить?

— Я тебя ненавидел. До тех пор, пока ты не заставил меня прыгнуть с десятиметровой вышки в бассейне Фрогнербадет[10], а на обратном пути в машине не включил Ramones...

— О нет, только не это...

— Да. «I Wanna Be Sedated» («Я хочу под наркоз»).

Они громко расхохотались, и на мгновение пение внизу прекратилось. Но вскоре возобновилось.

— Женщины в твоей жизни, — сказал Харри. — Ракель. А теперь Хельга. Тебе чертовски повесло, молния ударила дважды в одно место. Ты ведь знаешь это?

Олег кивнул. Они снова замолчали, делая вид, что вслушиваются в тишину и тихое пение, стараясь не думать о продолжении фразы, которую Харри так и не произнес вслух: «Так что не просри всё это, как сделал я».

Жители Осло проснулись очередным холодным зимним утром — настолько морозным, что кое-кто даже поминал обещанное глобальное потепление. Инженер-химик Александра Стурдза к их числу не принадлежала. Первое, что она усвоила, приехав в Норвегию в двадцатилетнем возрасте, — это правило «шерсть к телу», совет по выживанию, которому она следовала с тех пор и сегодня в том числе. Она выросла в бедности в Румынии и в Норвегии тоже ничего не получила даром, если не считать учебного места в NTNU[11]. Тем не менее сейчас, когда она стояла на пороге просторной комнаты с видом на такую же просторную террасу и Фрогнер-парк, изумило её вовсе не это. И даже не дубовый паркет, покрывавший гостиную площадью более ста квадратных метров. А кровь, залившая большую часть этих метров. Всё это, очевидно, вытекло всего из одного трупа, который лежал ничком посреди комнаты на стеклянном журнальном столике. Мужчина, в котором опознали владельца квартиры Джона Дейла, имел глубокие раны на обоих боках, словно в его теле просверлили дыры.

Роар Мидтстуэн, ветеран криминалистической службы, подошел и встал рядом с ней.

— Это я звонил, — сказал он. — Подумал, будет правильно, если вы из Института судебной медицины приедете и сами взглянете. Что скажешь?

Александра посмотрела сверху вниз на Мидтстуэна, который был на целую голову ниже неё. Он стоял в типичной для криминалиста позе — разведя руки в стороны и подняв ладони в перчатках, словно давая понять, что лично он ничего не соображает.

— Не знаю, — ответила Александра. — Есть информация, когда его в последний раз видели живым?

— Один из соседей видел его в лифте вчера в шесть часов вечера. Нам позвонили из клининговой компании. Они отперли дверь своим ключом час назад.

— И что, по-твоему, здесь произошло?

— Да кто ж его знает. Следов взлома нет, и единственный признак того, что что-то могли украсть, — вон то пятно.

Он указал в сторону прихожей, где Александра увидела четыре уродливые отметины на стене рядом с дверью, словно оттуда что-то вырвали.

— Дорогая картина? — спросила Александра.

— Нет. Уборщик сказал, там висел самый обычный нож в рамке под стеклом, ничего особенного. А ещё это может быть самоубийством.

— Почему?

— Потому что на залитом кровью полу нет никаких отпечатков обуви, а кровь, как сама видишь, покрывает весь пол. И отпечатки пальцев мы уже проверили.

Он кивнул в сторону прихожей, где ещё один криминалист в белом защитном костюме сидел на складном стуле с ноутбуком на коленях.

— На предмете, который мы считаем орудием убийства, есть только отпечатки самого погибшего.

Он поднял прозрачный пакет для улик, внутри которого лежал Т-образный инструмент.

— Похоже, им поорудовали на его теле. Но мы не знаем точно, что это такое.

Александра сглотнула.

— Это пробоотборник для мяса. Используется в лабораториях для вырезания образцов плоти перед анализом. — Она показала рукой. — С силой прижимаешь конец к куску мяса, цилиндр врезается внутрь, прокручиваешь его и вытаскиваешь образец. Что-нибудь ещё, о чем мне следует знать?

— Вот это тоже лежало на столе рядом с трупом.

Мидтстуэн поднял ещё три пакета. В одном лежали маленькие электронные кухонные весы, в другом — использованный шприц, а в третьем — вскрытый флакон с лекарством с проколом в фольге, оставшимся, как предположила Александра, от иглы. Она наклонилась ближе и прочитала надпись на этикетке.

— Теперь я, кажется, догадываюсь, — произнесла она.

— О чем именно?

— И откуда здесь столько крови, и какова причина смерти.

— И какова же она?

— Он умер не от этих дыр в теле. Точнее, не от самих дыр как