Венецианский роман - Карло Фруттеро

– Сколько времени вы пробудете у нас, синьор Сильвера?

Синьор Сильвера смотрит на календарь, висящий на стене за стойкой, под набором ключей. На странице ноября воспроизведена репродукция картины Пьетро Лонги «Урок географии». Там изображены: географический атлас на полу; кавалер в кресле, перелистывающий растрепанный том; грациозная дама, измеряющая циркулем расстояния на настольном глобусе; и двое слуг, подносящие им кофе.

– Гм… – говорит Сильвера слегка растерянно. – Пока не знаю. Думаю, недолго. Это зависит от разных вещей.

– Дело в том, что в следующий понедельник мы закрываемся, – объясняет хозяйка пансиона, записывая имя нового постояльца. Это очень толстая женщина, прямо-таки втиснутая в свое место так, что едва может пошевелиться. – И будем закрыты до Рождества.

Она с трудом приподнимается, чтобы снять с доски ключ.

– Номер двенадцать, второй этаж. Лифт – налево после гостиной. Я вас не провожаю, потому что…

– Я найду сам, не беспокойтесь.

– Если захотите поужинать, идите в тратторию «Два моста», отсюда направо, на углу с улицей того же названия. Скажите, что это я вас к ним послала.

– Спасибо, вы очень любезны, – благодарит ее мистер Сильвера, направляясь к лифту.

Хозяйка открыла паспорт и начала записывать паспортные данные. Интересно, почему этот человек с физиономией голландского еврея, но с английским паспортом говорит так хорошо по-итальянски? «Фамилия: Сильвера; имя: Давид Ашвер; дата рождения: 9.5.1941; место рождения: Гарлем (Голландия)».

Номер 12 – длинная и узкая комната с железной кроватью, расшатанным шкафом и кособоким столиком у окна, выходящего на канал. Но отопление работает, и даже вода в душе довольно горячая, с удовлетворением отмечает мистер Сильвера.

Потом он открывает чемодан, аккуратно кладет в шкаф свое белье, четыре рубашки, пару фланелевых серых брюк и туфли, менее поношенные, чем те, которые у него на ногах. Вытаскивает из чемодана бумажник и туалетный несессер, кладет их на столик, а пустой чемодан ставит у кровати.

Теперь надо посмотреть, что представляет собой траттория «Два моста», она находится где-то рядом. А может, лучше довольствоваться какой-нибудь пиццерией с фиксированными ценами? Ведь денег, выделенных агентством «Империал турс» для чрезвычайных случаев, надолго ему не хватит.

Сколько слов говорится за столом – во время ужина и потом, когда все переходят в гостиную? Тысячи, сотни тысяч, может быть, миллион. Продукция колоссального объема. С огромным количеством отходов: ведь из всего этого словесного мусора в памяти остается самое большее несколько фраз, пара острот, одна какая-нибудь новость, ненужная сплетня про Марракеш, да и то на короткое время.

Гнетущая мысль: если отнять то, что мы помним про Тайную вечерю, приходишь к выводу, что даже эти тринадцать сотрапезников наговорили, да еще по-арамейски, кучу незначительных вещей, которые уже через час полностью испарились.

За столом у Раймондо нас было только восемь, и производили мы слова по большей части на итальянском. Сегодня я бы не вспомнила ни одного, если бы меня вдруг не охватило непреодолимое желание вернуться по своим следам в поисках – нелепо – подтверждений, улик, предчувствий, предзнаменований… С этой точки зрения, я полагаю, можно исключить приглашение моего соседа справа, президента Фонда Крэйга, на завтрашнюю коктейль-парти под реставрированными потолками палаццо Приули Трон. Ведь его (как и приглашение Козимы) можно расценивать лишь как светское, ничего не значащее «извещение», а вовсе не предвестие судьбы.

А от остального вечера у меня остались расплывчатые воспоминания, которые можно назвать «лагунными». Я прямо-таки вижу, между креветками и фазаном, плоскую равнину банальностей о Венеции – что она тонет, нет, всплывает, что стала грязнее, или еще туристичнее, или мертвее, или живее, чем год назад, чем пять лет назад. На ровной поверхности этой лагуны отчетливо выступают острова. Кучерявый дружок моего Раймондо вдруг выступил с решительным возражением; впрочем, тоже совершенно банальным – этот тип просто выпендривался.

В Найроби, вещал он немного в нос и слегка нахальным тоном, о Найроби обычно не говорят. И в Мадриде, Сингапуре и Лос-Анджелесе люди тоже редко выбирают темой разговора за ужином Мадрид, Сингапур или Лос-Анджелес. А вот в Венеции, по сути, маленьком городе, где живет меньше ста тысяч человек, беседа на любую тему непременно возвращается к Венеции.

Абсолютно нарциссический город, заметил кто-то.

Но другой возразил: нет, это просто город, куда приезжают именно потому, что это Венеция, а не по какой-нибудь другой причине.

– Да-да, именно, – согласился кучерявый. – Это вроде того, как стоять в холле банка или больницы: заранее знаешь, что все вокруг думают только о своих счетах или тромбофлебитах; если с тобой и заговорят, то о падении доллара или повышении холестерина. И в этом нет ничего неожиданного, мысли написаны на их лицах.

И он с иронией осмотрел лица сидящих за столом, одно за другим.

Ну, тогда (сказал примиряющим тоном Раймондо) я могу организовать вечер лично для тебя и пригласить только людей, которые приезжают в Венецию продавать стиральные порошки, часы или телевизоры. Или могу позвать пару полицейских, которые ждут не дождутся, когда смогут наконец вернуться на свою Сардинию. Тогда уж точно ты будешь удивлен.

Да удивляться здесь не удивительно, скорее не хватает тайн (это произносит мой голос, обращающийся к племяннице Иде); здесь ведь все знают всё обо всех, это город шпионов. Даже если пока у меня не получилось…

– Какие там шпионы! – презрительно прервала меня Ида. – Разве что консьержки!

И тут в разговор вплывает остров Судьбы в виде жены немецкого профессора, дамы интеллектуальной, в огромных очках на треугольном лице, не лишенном, впрочем, определенного лягушачьего шарма. Она долго размышляла и теперь высказала свое выстраданное (хотя несколько запоздалое) суждение: если Венеции не хватает случайности, если здесь все рассчитано, предсказуемо, voraussichtlich, это значит, что здесь не возникает ощущение Schicksal, то есть судьбы.

На что стоявший рядом со мной мистер Микоччи (президент Фонда Крэйга) возразил оскорбленным тоном:

– Ну как же, здесь шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на следы чьей-то судьбы!

Но это же чужие Schicksale, судьбы, вековой давности, в поразительно густой концентрации. Именно из-за этого мы ощущаем такое бессилие, исключенность из книги истории. Как можно рассчитывать на важность собственной личности, когда идешь по какой-нибудь улочке высокой экзистенциальной значимости? Или претендовать на то, что ты раскрутишь здесь свой маленький клубок Фатума? Ясно, что Судьба уже истратила все возможные ресурсы на то, чтобы этот город получил свой несравненный Gemüth, уют, и свою совершенно особую душу. И теперь тебе ничего не остается, как охотиться за сувенирами, стеклянными или кружевными