Венецианский роман - Карло Фруттеро

Я пытаюсь припомнить нашу болтовню (я ведь тоже участвовала в ней) не для того, чтобы себя помучить, а чтобы найти какие-то значащие совпадения, предупреждения, мораль, – мораль тех сказок, в которых неосторожная героиня грубит старушке, сидящей за прялкой у своей хижины, а потом, когда уже слишком поздно, обнаруживает, что это была могущественная колдунья.

Наконец, разговор перешел на вечную тему – венецианскую живопись, самую выдающуюся, не сравнимую ни с какой другой, – что привело к драматическому моменту. Кто-то, скорее всего писатель (оказалось, что он не из Австралии, а из Торонто), упомянул Пьетро Аретино и его многочисленных врагов. Раймондо назвал среди этих врагов художника Джованни Антонио да Порденоне, которого, по рассказу Вазари, отравил, возможно, сам Аретино, или Якопо Сансовино, или вообще Тициан. Мистер Микоччи не замедлил процитировать высказывание Беренсона о Порденоне, который, «хоть и покрыл фресками половину Венеции, остался художником глубоко провинциальным». Немец-искусствовед с жаром выразил свое несогласие и начал объяснять, почему Беренсон неправ и почему его оценку необходимо пересмотреть, но через три минуты никто его больше не слушал.

А поскольку я сидела рядом с ним на диване, и возможности сбежать у меня не было, и к тому же сама разбиралась в живописи, я оказалась для него идеальным слушателем. И когда я созналась, что ничего не знаю об этом художнике, и попросила рассказать о нем, моя судьба была решена. Профессор с радостью начал, как говорится, «заливать мне уши» подробностями жизни Порденоне.

Я слушала его со скукой, еле сдерживая зевоту, но в глубине сонной души все же испытывала симпатию. Этот человек не был торговцем и не старался поднять, с выгодой для себя, стоимость картин Порденоне на мировом рынке. Порденоне ему нравился по-настоящему, увлекал его по-настоящему и действительно казался ему недооцененным, точнее, жертвой несправедливой оценки. Пожалуй, он был прав: бедный провинциал был эстетически раздавлен (если и не ликвидирован физически) Тицианом & Co, а сейчас нуждается в оценке более беспристрастной и справедливой.

И что мне стоило обещать профессору, что послезавтра утром, нет, скорее днем, я отправлюсь восхищаться работами Джованни Антонио Порденоне, разбросанными по всей Венеции? Решительно ничего. И я обещала сделать это без малейшего предчувствия.

Из уважения к единственному клиенту, который заканчивает свой ужин за угловым столиком, хозяйка и официантка траттории «Два моста» держат звук телевизора приглушенным. Впрочем, телевизор находится в большом зале, где свет выключен и столы не накрыты – ведь туристический сезон кончился. Идет фильм, от которого в маленький зал доходят только глухие звуки моторов и частые потрескивания – по-видимому, автоматные очереди.

И еще слышится шорох перелистываемой газеты, которую мистер Сильвера, отложив в сторону салфетку, разложил перед собой.

Однако в зале недостаточно светло, чтобы читать. Или в газете двухнедельной давности нет ничего интересного. Мистер Сильвера складывает ее и сует в карман своего плаща, который он не снял – обогреватель работает еле-еле. Потом он вытаскивает из другого кармана потертый бумажник с несколькими отделениями, но не решается попросить счет. После долгого крещендо выстрелов и взрывов стало слышно что-то вроде симфонической музыки, и значит, развязка близка. Он подождет, когда фильм кончится, и потом рассчитается.

Во внезапно наступившей тишине слышно, как тикают часы, заключенные в темный источенный жучком деревянный футляр и неуместно висящие над пластиковым буфетом.

Мистер Сильвера раскрывает бумажник, инспектирует его содержимое и раскладывает банкноты и монеты разных стран. И в ходе этой операции он находит в одном из отделений монету, на вид серебряную, но сильно потемневшую и поэтому с трудом идентифицируемую; он ее долго рассматривает, вертя и так и сяк.

А в соседнем зале, однако, развязка никак не наступает. Мистер Сильвера поднимает глаза на часы, смотрит на монотонное движение маятника и следит за стрелкой, которая двигается на белом металлическом циферблате от минуты к минуте между черными цифрами.

Мало-помалу, пока мы шли в дождливой ночи, наша группка уменьшалась, рассеивалась; кто-то коротко прощался и терялся под аркой, кто-то пересекал по диагонали пустынную площадь, кто-то исчезал за железным мостиком; и, наконец, избавив хореографа от обязанности сопровождать меня в отель (и таким образом позволив ему вернуться потихоньку к Раймондо, который пытается сохранять видимость приличий), я оказалась одна в городе звука шагов.

Звук шагов слышится по-настоящему только здесь, в Венеции, и Раймондо утверждает, что именно из-за этого – гораздо больше, чем из-за природной красоты и ее художественных и исторических сокровищ, – Венецию так любят туристы. Бессознательная ностальгия по «двуногости»; так он это называет. И правда, шаги бывают разные на звук: торопливые – между тесными стенами, приглушенные – близко к воде, гулкие – за поворотом или под аркой, растекающиеся – на пустых площадях; и всем им присущ одинаковый гордый посыл: смотрите! я здесь, спустился с дерева, и на этих каблуках я теперь завоюю всю землю.

Мои шаги – на каблуках! – то звучали как торжествующее соло, то входили в короткие дуэты, прерываемые крутым поворотом направо, то вливались в густой поспешный хор, возникавший за моей спиной, который следовал за мной несколько минут, а потом отклонялся налево вдоль набережной канала; а то впереди слышалось трио стаккато, которое постепенно замедлялось и, наконец, замирало в каких-то точках тишины.

Хотелось бы мне сказать, что в тот момент я думала о мистере Сильвере, что интуитивно чувствовала, как он идет параллельными или поперечными улочками в ночном венецианском лабиринте. Но нет, я могу признаться только в том, что до странности остро воспринимала дружеские звуки шагов вокруг меня. Я думала о других городах мира, где женщина (или, если хотите, мужчина), идущая ночью одна по темной улице, не может слышать чужие шаги без страха и тревоги, и испытывала благодарность, удовлетворение и даже легкое возбуждение по поводу своей венецианской двуногости.

Газету при тусклом свете прикроватной лампы читать было почти так же трудно, как в траттории. На первой странице – маленькая карта Макао и противолежащей территории китайского побережья, с едва различимой «специальной экономической зоной» Цзиньшань. В статье говорится, что игорные дома в Цзиньшане закрыли, а дальше следует такой комментарий: кто сомневался в том, что китайцы закроют такие заведения, как Crazy Paris, где девицы выступают одетые только в боксерские перчатки? Посмотрим, примут ли они меры такого рода (так заканчивалась статья) также и в Гонконге.

И на внутренних страницах читать нечего, кроме новостей о Гонконге и Коулуне, где сообщается, в частности, о том, что миссис Лифтон-Коль собрала в Малайзии свыше 7000 рингитов (то есть