Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова

Первым делом она сделала себе ванну с пеной и лежала там, пока не затошнило. Острое наслаждение от этой водной процедуры может понять только тот, кто все лето мылся из тазика.

Потом Ирина в махровом халате сибаритствовала на кухне с кофе, тоже давно забытое ощущение.

Одевшись и уложив волосы, она вышла во двор. Кирилл с Женей упоенно осваивали качельки и, кажется, совсем не нуждались в ее обществе. Ирине, впрочем, и самой не хотелось вмешиваться в диалог отца и сына. Домой тоже не тянуло, слишком хороший выдался сегодня денек, даже не чувствуется прощальное настроение, обычное для первых дней осени, и совершенно не хочется петь песню про снегопад.

Ирина решила потратить неожиданно выпавшее на ее долю свободное время на поиск хорошего подарка Гортензии Андреевне к первому сентября. Традиционно учительница отмечала этот день в своей школе, вместе с коллективом, и, кажется, за все годы дружбы Ирина ни разу не поздравила ее как следует.

И вообще, сам бог велел пробежаться по магазинам человеку, который все лето видел только сельский ларек и молочную бочку.

Рассудив так, Ирина отправилась в ближайший универмаг. Сейчас, когда разрешили кооперативы, в магазинах вообще стало повеселее. Не сказать, что прямо получше, но былое уныние исчезло. Да, кустарные джинсовые куртки имеют печально колхозный вид, никто не спорит, но все же чувствуется в них дух предпринимательства и свободы. И какую-нибудь милую безделушку на подарок стало возможно найти. Не говоря уже про пластмассовые серьги, которые из недостижимой мечты наконец превратились в предмет ширпотреба. Жаль, ей уже не по возрасту, а любая девчонка теперь может пойти и купить себе яркий аксессуарчик. Ирина улыбнулась. Тут бы ей, серьезной солидной женщине, встать в трагическую позу, закатить глаза, заломить руки и воскликнуть, что вот, кошмар, конец света, продали великие идеалы за пластмассовые бусы, как дикари!

Ужас, конечно, только когда бус не было, о них все равно думали больше, чем о великих идеалах.

На первом этаже универмага располагался большой зал с часами, вазами и прочими предметами роскоши. Ирина побродила там, прикидывая, что из этих помпезных вещей могло бы понравиться Гортензии Андреевне. Какие-то предметы сами по себе выглядели относительно прилично, но в комнате старой учительницы смотрелись бы инородным телом.

Гортензия Андреевна вообще была равнодушна к вещам, особенно к бесполезным.

Всякие вазы и статуи, наверное, вообще не стоит дарить близким людям. Они хороши как официальное подношение на юбилей — знак уважения, а не любви.

Родным же людям надо дарить что-то такое, что действительно им нужно.

Учитывая спартанский нрав Гортензии Андреевны, непростая задачка.

В глубокой задумчивости Ирина добрела до отдела кожгалантереи, где как раз выбросили дамские сумки и за ними уже выстроилась солидная очередь.

«Эврика!» — мысленно воскликнула Ирина, пристраиваясь в хвост.

Раритетный ридикюль Гортензии Андреевны вещь мощная, но пора уже ему подыскать молодую смену.

Отличный будет подарок, и полезный, и, судя по тому, что очередь на целый лестничный пролет, красивый. Хватило бы только… Но за нею уже встали человек десять, а никто еще не кричит «не занимать!», так что есть надежда, что простоит она не зря.

Народ в очереди подобрался спокойный, интеллигентный, никто не скандалил, не пытался приставать с досужими беседами, и Ирина быстро соскучилась. Как жаль, что она не захватила с собой книжку, хотя, постойте-ка… Сунув руку в недра своей сумки, Ирина с удивлением и радостью извлекла оттуда небольшой красный томик. Не зря говорят, что в дамской сумочке найдется все!

Это оказалась та самая книжка, которую ей дали в нагрузку к Алисе и которую она собиралась выбросить в первую же урну, но забыла.

Теперь вот пригодились никому не нужные воспоминания старых большевиков. Скучища, ясное дело, но все лучше, чем полтора часа рассматривать лестничный пролет.

С трудом разделяя слипшиеся от времени страницы, Ирина приступила к чтению и неожиданно увлеклась. Если не считать обязательных словес во славу революции, рассказы о Кирове оказались в основном живыми и увлекательными. Между строк официоза пробивалась настоящая человеческая теплота, благодаря которой Ирина впервые в жизни подумала, что Киров был когда-то живой человек, а не сразу бронзовый памятник, мимо которого ей частенько приходится ездить на троллейбусе.

Странное это оказалось чувство. В теории Ирина знала, что великие революционеры при жизни были людьми из плоти и крови, подчинявшимися тем же законам биологии, что и все остальное человечество. В теории да, но сознанием они воспринимались, как сверхъестественные существа. Так же как в теории революция была результатом деятельности восставшего народа, но Ирине всегда представлялась явлением чуть ли не божественного порядка. Как в сознании темных бабок Илья-пророк гонял по небу в колеснице и делал грозу, так в голове Ирины Ленин катался на броневике и делал Великую Октябрьскую революцию.

Вроде бы совсем недавно происходили эти великие события, еще были живы многие люди, родившиеся при царе, и некоторые из них даже застали события семнадцатого года во вполне сознательном возрасте. Казалось бы, вот она, живая история революции, но вместо этого миф или, если угодно, библейское предание о чуде, которое произошло по воле бога и больше никогда не повторится.

Почему-то никак не возможно было представить, что Ленин был человек со всеми человеческими чертами. Ирина прекрасно помнила, как оторопела, когда им в школе показали кинохронику с Лениным. Не должен был он отпечататься на пленке, как обычный смертный!

Так же и портреты Кирова, Дзержинского и прочих воспринимались скорее как иконы с ликами святых, а не как изображения реально существовавших людей.

Сергей Миронович Киров — это прежде всего памятник, потом завод, проспект, парк и театр. Военно-Медицинская академия, еще и станция метро. Короче говоря, явление, а не человек. Теперь благодаря книге воспоминаний сквозь бронзовую скорлупу пробивался живой мужчина, который еще совсем недавно ходил по тем же самым улицам, что и она сейчас, о чем-то думал, что-то чувствовал…

Он, скорее всего, не дожил бы до сегодняшнего дня, но мог