Искатель, 2010 № 09 - Журнал «Искатель»

— Вот, господин нунций, знакомьтесь. Это наши отважные медбратья Пиоррей и Скатос — великолепные образчики неукротимого минойского духа, мощные потомки рогатого пасифаева отпрыска!

Те и впрямь напоминали двух вставших на задние ноги быков или иных крупных жвачных животных, чему, помимо корпулентного телосложения, в немалой степени способствовали лишенный всякой осмысленности взгляд черных, с поволокой глаз, жесткие, будто проволока, курчавые волосы над отсутствующим лбом и характерный для дебилов неправильный прикус, делающий выступающую вперед нижнюю челюсть похожей на ковш экскаватора. Каких-либо отличий между ними заметно не было.

Ассур с сомнением оглядел дюжих санитаров, но ничего не сказал, открыл дверь в палату и тотчас отшатнулся — в нос ему шибанул непередаваемо едкий запах смеси ладана, карболки, застарелого пота и каких-то лекарственных трав.

— Сейчас все устроим! — бодро заявил доктор Панос, отстранил нунция, быстро вошел в помещение и рывком распахнул на себя большое двухстворчатое окно; с внешней стороны оконный проем оказался забран массивной железной решеткой.

Дремавший на табурете рядом с постелью молодой монашек, в котором Ассур узнал садовника Арсафия, вздрогнул и уронил на пол молитвенник. Жестом отпустив его, доктор указал на постель:

— Вот и наш расслабленный. Дожидается, когда ему наконец скажут: «Встань, возьми постель свою и ступай в дом твой!»

То, что Ассур вначале принял за ворох тряпья, зашевелилось и оказалось до крайности изможденным рыжеволосым человеком неопределенного возраста; он испуганно выглядывал из-под натянутого, несмотря на жару, под самую бороду тонкого лоскутного одеяла и тяжело дкшал.

Ассур присел на освободившийся табурет и сказал:

— Брат Климент, успокойтесь. Я приехал, чтобы помочь вам.

Больной лишь затравленно взглянул на нунция, дыхание его стало еще учащенней и прерывистее, а руки судорожно вцепились в край одеяла.

— Господин Ассур прислан самой Священной Конгрегацией Веры! — сообщил доктор с нарочитой торжественностью. — Теперь ты можешь ничего не опасаться. Эта достойная организация не страшится ни чёрта, ни... вообще никого. Так что поведай нунцию все без утайки. Впрочем, не буду вам мешать, — добавил он, обращаясь уже к Ассуру, — оставляю вас наедине. Но помните, брат Климент еще слишком слаб, не перестарайтесь, застенок не учините!

Посмеиваясь собственной шутке, доктор Панос направился к выходу.

Как только он удалился, Ассур одной рукой быстро прикрыл иноку глаза, а второй достал из кармана некий баллончик, похожий на аэрозольный, и дважды чем-то прыснул из него прямо под нос больному. Когда через несколько секунд он отнял ладонь от чела брата Климента, лицо того дышало умиротворением и покоем; стало заметно, что черты его разгладились, смягчились, а взгляд уже не казался затравленным, исчезло и выражение испуга.

— Вот и замечательно, — удовлетворенно сказал Ассур, — теперь можно и поговорить. Расскажите-ка мне про брата Махаона.

Монах согласно кивнул и, с некоторым трудом приподнявшись, сел в кровати. Ассур вытащил из-под него подушку и прислонил ее к металлической спинке, чтобы тому было удобнее. Брат Климент поблагодарил нунция и начал говорить ровным глухим голосом:

— Седмицы две тому назад, когда память мне не изменяет, прибыл в обитель нашу некий инок, назвавшийся братом Махаоном из весьма чтимого монастыря Панайя Акротириани, что на северо-восточной оконечности острова, в области Лассити находится. Сказал, будто в столицу направляется для разрешения спора о пальмовой роще, незаконно отторгнутой у них Палекастрским епископом, и желает передохнуть несколько дней в нашем монастыре, душу молитвами очистить. Отец Феогност назначил меня гостии-ником сего инока, поселил в соседней с моей келии и наказал о пропитании и досуге его старательно заботиться... Очень мне тот брат Махаон не понравился! Страшен он был, что смертный грех, — с преогромным горбом, лицом черен, будто эфиоп, с козлиной раздвоенной бородой, с шеей длинной и вытянутой вперед, как у стервятника, носом, который едва с подбородком не смыкался, да ко всему еще и хром! Конечно, неприязнь свою я всячески подавить пытался, за греховную ее почитая, ибо убогих жалеть, а не ненавидеть надобно. Но все ж таки вид его не жалость, а скорее ужас пробуждал. Стараясь, по-видимому, скрыть свое безобразие и природное уродство, брат Махаон всегда ходил в натянутом на самые глаза куколе, как то у наших старцев-отшельников в обычае. Глаза же у него были жуткие — красные, словно у альбиноса, и взгляд такой... словами не передать, какой у него был взгляд. В общении он, впрочем, был вежлив, даже обходителен, но имел одну крайне пренеприятную привычку — подмигивать. То есть как ни встретишься с ним — в трапезной ли, в храме или еще где, — так он непременно подмигнет этак хитро, будто тайну про тебя некую знает или о грешке каком постыдном ведает. Очень это меня смущало и озадачивало, тем паче что... впрочем, это не важно. И еще: кажется, он не спал никогда... то есть днем постоянно на людях — в храме, в саду или с настоятелем беседует, а все ночи в скриптории проводит, прямо не человек, а филин какой-то! Таковым образом прожил он у нас дня четыре или более, и вот, в прошлую пятницу, сразу после вечерней службы (всенощного бдения в тот раз, уж не упомню по каковой причине, не было) столкнулся я с ним во дворе, возле винного погреба, и спрашиваю, отчего, дескать, ты, брат Махаон, только на утрене да литургии бываешь, а на других службах тебя не видно? А он в ответ лишь ухмыльнулся загадочно и опять подмигнул, словно я с ним в заговоре каком соучаствую... И тут, признаться, разобрало меня греховное любопытство: что, думаю, он все-то ночи напролет в том скриптории делает? Нешто медом ему там намазано? Решил проверить — вдруг непотребство какое. Одному, однако, идти показалось мне неповадно, потому и открылся брату Акакию, а тот уж Иоанна привлек — он ведь единую келию с ним делил и скрыть все одно ничего не мог. Уговорились мы часа за три до рассвета под благовидным предлогом наведаться в скрипторий и выяснить, чем таким наш гость там в неурочные часы занимается. Ну вот... как решили, так и сделали. Только лучше бы нам было сразу в колодезь кинуться, нежели любопытничать! Сами, господин мой, знаете, что с того вышло... Помяни, Господи, души усопших рабов Твоих Иоанна и Акакия! И прости им все согрешения вольные и невольные... даруя им Царствие и причастие вечных Твоих благ и Твоёя безконечныя и блаженныя жизни наслаждения... Меня же грешного не иначе геенна дожидается!.. Боже, Боже мой! Мне нельзя о